Я родилась 16 мая 1928 года в селе Лозово Ниспоренского района. С трехлетнего возраста родители мои переехали в город Кишинев, и с т - korshu.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Я родилась 16 мая 1928 года в селе Лозово Ниспоренского района. С трехлетнего возраста - страница №1/2


Злата Ткач

Кишинев


Молдавия

Интервьюер: Наталья Фомина

Дата интервью: Март 2004
Кассета № 1, сторона А

Сегодня 22 марта 2004 года, я беседую со Златой Моисеевной Ткач. Злата Моисеевна, представьтесь, пожалуйста. Где и когда вы родились?

Я родилась 16 мая 1928 года в селе Лозово Ниспоренского района. С трехлетнего возраста родители мои переехали в город Кишинев, и с тех пор я, вплоть до начала войны, проживала в Кишиневе.



Теперь, пожалуйста, расскажите о ваших бабушках и дедушках с отцовской и с материнской стороны. Все, что вы помните. Где они родились, где они жили? Чем они занимались? Насколько они были религиозными людьми?

Религиозными они были, конечно. Вот бабушка со стороны матери.



Как ее звали?

Ее звали Рива Кофман.



Кофман это была ее фамилия в замужестве?

Кофман – это была девичья фамилия моей матери. Она была бабушка Рива Кофман. Она кишиневка была. Вот. Она рано умерла. Я была еще совсем маленькой девочкой. У нее было больное сердце. Они были верующими. Мы жили с ними вместе. Я помню себя ребенком. Мы жили с ними вместе. В большой четырехкомнатной квартире, на улице Ланкастерской, была такая улица, сейчас ее уже нет. В нижней части города. Я помню все праздники. Я помню, как они меня учили фир кашес. Фир кашес – это четыре заповеди пасхальные. Шиб хой алейлу, шалайлу азеф… Это на иврите. Я хотя иврита не знаю, но отрывки из этих фир кашес я помню до сегодняшнего дня. Тут удивительно, вот как-то в памяти остается. Да, и потом, обязательно, на Пурим были очень вкусные ументаши. И еще были, знаете, так называются они – флудн.



Вафли?

Да, они были такие твердые, специальные. Да. Флудн. Это тоже был праздник. Потом справляли вот этот Новый год, Рош-а-Шана.



А как справляли? Подробно, если можно.

Ну, мне было тогда лет семь, восемь.



Но, тем не менее…

Сколько я могу помнить, я расскажу. Все справляли. Вот вы знаете, вот это вот, всякие такие блюда специальные на Новый год были. Э-э-э…



Яблоки с медом?

И яблоки с медом, все это было на столе. У нас была огромная столовая. Знаете, когда две семьи живут в одном доме, столовая общая. И вообще, как-то, вот… Раньше как-то жили два-три поколения вместе – это было прекрасно. И этот был большой стол, большущий столовый стол. И этот огромный стол накрывался, и все садились за этот стол, и все эти блюда на белоснежной хрустящей скатерти. И все это было!..



А сколько человек, примерно, садилось?

Ну, сейчас я вам скажу: бабушка и дедушка… Бабушка и дедушка, папа, мама, я, и, по-моему, тетя еще была. Шесть человек.



Тетя - это мамина сестра?

Нет, мама была одна у родителей, так же как и я. Это была дочь сестры бабушки. Как это называется?



Бабушкина племянница.

Бабушкина племянница. И вот, мы садились вшестером за этот стол, и обязательно вставал дедушка, и говорил. Мендель его звали, дедушка Мендель. Вот, говорил все, и это было так торжественно, это было нечто. Я помню, вот, в детстве, это для меня был такой праздник, это было такое святое, я так верила во все эти обычаи. Понимаете, это потом из меня вытравили всякую веру, в детском доме, во время войны. Вот. Я стала атеисткой. Теперь я опять верю. Вот так вот.



А чем дедушка Мендель занимался?

Бизнесом.



Он был деловой человек?

Он был деловой человек. Он тоже рано умер. В общем… Он был деловой человек. Бабушка не работала. Но при… но она была безукоризненная хозяйка, она была такая чистеха. Я помню, вот эту, эту чистоту, которую она наводила в доме, это… об этом можно было только мечтать. Вот.



У нее не было прислуги?

Нет, прислуги не было, а отец… Значит, вот так, у нас было так. Спальня была наша, выходила на улицу, потом была комната-салон. Вот такая комната-салон, там стояло пианино, и отец каждое воскресенье собирал своих учеников, и организовал небольшой оркестр. Это был такой праздник! Да, у него был свой оркестр. И вот, каждое воскресенье приходили музыканты. Вот. И меня сажали за фортепьяно, потому что я с трех лет начала заниматься музыкой. Меня сажали за фортепьяно. Вот это вот, оркестровые были, такие утренники. Так называемые, оркестровые утренники. Они мне очень запомнились, очень. Вот. И э-э-э… Теперь, потом шла дальше столовая, тут спальня бабушки и дедушки. Четыре. Потом всякие такие помещения были…



Подсобные?

Прихожая там, кухня там, все-все было.



А у вас была своя комната?

У меня нет.



А где же вы жили?

Я спала в этом салоне. Точно. В салоне. Не вместе с родителями. Я спала в салоне. У меня не было своей комнатки. Ну, когда началась война, в 41-м году. Сколько мне было лет? Тринадцать, да? Так надо полагать?



Я считаю плохо.

Тринадцать. Тринадцать лет мне было, когда началась война. До тринадцати лет я спала в этом салоне. У меня был свой письменный столик, так, уголок. Был свой диванчик. Я не страдала от этого. Потому что… Если приходили к нему ученики, то они приходили в такое время, когда я ходила в школу. Ну, в школу ходила в это время, да? Я уже в гимназии училась одни год. Когда я уходила, он старался, чтобы к нему в это время приходили ученик. Папа. А вообще, он работал еще в национальной консерватории, и домой к нему приходили ученики. Он был скрипач.



А дедушка с бабушкой, умерли до войны?

Они умерли до войны. Оба, да. Они умерли до войны. Мне было где-то, семь-восемь лет.



То есть, их хоронили уже на вашей памяти. И вы были уже достаточно взрослой. Что вы помните о похоронах?

Вот тут я мало помню. Меня берегли от этих отрицательных эмоций. Или меня кто-то забрал в это время.



Кто-то из знакомых?

Кто-то из знакомых. И вот, понимаете, поэтому я смутно, я на самом… на самой процессии, меня не взяли туда. Меня берегли от отрицательных эмоций.



Они, видимо, друг за другом?
Друг за другом. Бабушка вслед за дедушкой.

И, примерно, в какое время?

Она его не пережила. Даже меньше года.



Я спрошу вас, вы, наверно, уверены, что похороны были по еврейскому обряду?

Ну, а как же! Ой, ну, они были такие верующие! Вы что! Я же помню, вот все эти праздники. Как они берегли… как… Ну, я не могу сказать этого про отца с матерью. Хотя, понимаете, некогда было в этом убедиться. Потому, что, когда не стало бабушки с дедушкой, через пару лет началась война. Вот. Нас… мы разбрелись, кто куда, и не до веры тогда было, понимаете. Дело в том что… а!..



Злата Моисеевна, а дедушка молился дома?

Молился.


И у него были все атрибуты?

У него были талес. Талес был, я помню. Было.



Тфиллин он накручивал?

Все у него было.



Вы когда-нибудь видели этот процесс?

Видела, видела.



Как это выглядело?

Мне это очень нравилось. Я говорю, что мне безумно нравилось все, что было связано с традициями. С еврейскими. Мне так это нравилось. Я как… как, понимаете, как в светлой сказке была все время.



Дедушка где-то уединялся для этого?

Да, он у себя в комнате это делал. Но я, я была такая же любопытная, как моя Аська. Вот. И я, конечно, проникала туда, и я это видела все.



Он молился по утрам и вечерам? Или только по утрам?

Он молился по утрам и вечерам. Дважды. Дважды в день.



А в синагогу он ходил каждый день? Или в Субботу?

Ну, вы знаете, этого я не могу вам сказать. Это я не так уж… То, что было вне дома…



Но я думаю, что на праздники…

Да, это само собой. Иногда меня брали в синагогу, брали. Но меня брали уже туда, на… на…



На балкон?

На галерку. Женщины сидели там, а мужчины сидели внизу, это я хорошо помню.



И что-то вы помните о той синагоге?

Ну, молились, молились. А что именно?



Как она выглядела? Вы ходили в хоральную синагогу? Или этого вы не помните?

Не помню. Война многое стерла из памяти.



Она забила просто.

Она забила, совершенно верно.



Хорошо, но все-таки, облик дедушки, вы, видимо, можете описать?

Очень хорошо. Очень. Он был добрейший человек. Деловой был человек. Правда, у него бывали кризисные какие-то периоды, ситуации. Бывали успешные периоды. Ну, как у любого, делового человека.



Он чем-то торговал?

Да. У него было какое-то дело.



Но чем, вы?..

Я не знаю. Откуда я могу знать. Да, он был деловой человек.



Как он одевался?

Очень хорошо одевался.



Светски, да?

Светски одевался. Одевался. Очень аккуратным был. Но бабушка его не отпускала. Бабушка, я же говорила…



Чистюля.

В отношении чистоты, это было вообще, совершенство.



Дед носил бороду?

Дед? Не помню. По-моему, носил. Но не всегда.



А голову покрывал? То есть, он всегда покрывал голову? Дома он ходил в ермолке.

Покрывал. Покрывал. В ермолке, маленькой такой.



Ну, кипа.

Угу.


А на улице? Он носил шляпу, котелок?

Я с ним редко вместе ходила по улице.



А на каком языке он говорил?

На идиш.



Какой язык для него был родным?

Идиш. Идиш. Я запомнила идиш только благодаря бабушке и дедушке. А откуда мне было знать идиш.



Они между собой говорили на идиш?

На идиш.



Родители с ними?

И со мной на идиш.



Тоже на идиш?

Родители с ними на идиш. Со мной – на русском.



На русском? Не на румынском?

На русском. Нет, не на румынском. На русском. На румынском я начала, когда пошла в школу примарэ. В школу прим примарэ, значит, когда пошла в первый класс, четыре класса была школа прим примарэ.



Примарэ – это начальная?

Начальная. А потом у нас была такая директриса – Бугаева, на Харлампиевской улице, сейчас она называется Александру Чолбу. Там была школа, я помню хорошо. Вот. И тогда я начала изучать румынский язык. У нас была прекрасная, эта Бугаева. Я ее запомнила. Вот. Она меня любила почему-то. И я очень быстро освоила румынский язык. И еще я успела один год заниматься в «Реджина Мария», в гимназии «Реджина Мария». На Подольской, я вам сейчас скажу, сейчас это школа Асакий, или как это? Французский лицей. Или что это такое? На Пушкина. Искра.



Реджина в переводе, что это?

Реджина – королева. Королева Мария, да. Это была гимназия, Королева Мария. Один год я прозанималась в этой гимназии. Я и там запомнила педагогов.



А что вы помните о первом дне поступления в школу?

О первом дне я помню. Мы собрались во дворе школы. Собрались во дворе. Что-то Бугаева такое, приятное нам всем говорила. Посвящала нас… Или не посвящала, а…



Поздравляла?

Сейчас так говорится, это говорится, не презентация, а… Когда президента выбирают…



Инаугурация.

Вот. Да. Что-то в этом роде. Что-то в этом роде. И она подходила к каждому из нас, гладила нас по головке, и сказала, что вот, отныне на нас накладываются определенные, значит, обязанности, и мы должны эти обязанности выполнять. Тогда мы будем достойными людьми в обществе. Вот, в таком плане она говорила.



Это была школа для девочек?

Это была школа для девочек.



А какая у вас была форма?

Ой, не помню. Ой, не помню.



Сетки были?

Сетки были.



На волосах сетки были?

Да были сетки. А это у нас… переднички, какие-то у нас были беленькие.



Беленькие.

Да. А форма, по-моему, была темная, но какого цвета, я не помню.



А Бугаева преподавала вам, кроме того, что она была?..

Она, кроме того, она преподавала труд. То есть, она научила… Она меня научила вязать, вышивать, немножко готовить. Вот за эти четыре года… Я, главным образом, обязана Бугаевой. Вот. Причем, мы делали розетки там, всякие. Потом она вкусу учила, какие с какими цвета сочетаются. Это была воспитанная, в такой, видимо, дворянской семье, женщина. И это, понимаете, она нам всем старалась привить. Это я очень хорошо помню.



Если вам не трудно, давайте вернемся к бабушкам и дедушкам, но теперь с отцовской стороны.

Да, бабушка Кеня была. И дедушка Бенцион. Я его не помню. Я родилась, его уже не было. Он умер очень молодым. Бабушка Кеня была деловая женщина. Она тащила обоих сыновей. У нее было двое сыновей. Мой папа и его брат Исаак. У меня здесь есть фотографии. Его брат Исаак. И брата Исаака она обучала в Италии. Она посылала огромные ему деньги. Он, значит, окончил там юридический…



Факультет.

Факультет.



В Риме?

В Риме. Отец, значит, ограничился тем, что он занимался здесь, в консерватории. Окончил эту консерваторию, местную, но не национальную. Была Униря, такая консерватория. Закончил консерваторию Униря, и стал на самостоятельный путь.



Униря?

Униря – соединение. Вот.



А бабушка Кеня?..

Бабушка. У нее был свой дом. Понимаете, вот, например, улица Ланкастерская. Так. Вот она, вот она идет. Вот на углу была наша квартира на втором этаже, где мы жили с родителями жены, мамы. Вот здесь. А через два-три дома, вот здесь, на середине улицы Ланкастерской, был двор, собственный дом, одноэтажный. Много там было комнат. Сейчас скажу: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Семь комнат. Большой коридор, и задний двор, ну не задний… потом погреб там был. И калиточка

в сад. Там был сад.

Даже был сад?

Так был малинник! Боже, как я любила в этом малиннике находиться! И сюда, и вообще… Играли в прятки. Знаете, как… Да, это все у нее было. Это бабушка.



Бабушка Кеня, видимо, унаследовала дело мужа?

Она унаследовала… А у него был, в Лозове, где я родилась, у него были лозницы, все лозницы были его – сушка слив. Лозницы – это да. Он занимался да, Он занимался этим.



Что такое лозницы?

Лозница – это специальные такие ящики, где сушат специально сливы, чернослив.



Он занимался сушкой чернослива.

Да. Он весь процесс… контролировал весь процесс от сбора слив. Он покупал сливы у крестьян, до сбора, до этого процесса. Потом эти… Чернослив сушеный, он пользовался большим спросом. Он его и за границу отправлял. У них было дело.



То есть, он занимался сбором, сушкой и сбытом?

Ну, он сам не занимался сбором.



Нет, я имею в виду, он контролировал.

Да, он контролировал процесс. И жили они хорошо. Я помню, что они жили неплохо.



Семья была обеспеченной?

Обеспеченной, и дом был. Особняк. О, как!.. Одни руины, одни камни, когда мы приехали.



А у бабушки, наверно, была прислуга, если она занималась делом еще?

Видимо, да. Но я жила все-таки, не у бабушки Кени. Она, кстати, сдавала. У нее были квартиранты.



Она сдавала.

Она сдавала. Вряд ли у нее была прислуга. Она любила все делать сама. Она была очень энергичной. Папа унаследовал от нее, а я от папы. (Кашляет) Ну, вы подумайте.



Вы говорите еще.

Да.


Может, тише говорить?

Ничего, ничего. Ну, что я могу еще о бабушке Кене сказать? Бабушка Кеня с нами эвакуировалась. Или потом?



Давайте уже дойдем до эвакуации, и вы расскажите про бабушку.

Да.


Давайте тогда вернемся к маме. В каком году она родилась?

Моя мама. Моя мама родилась в пятом году. В 1905 году.



В Кишиневе?

Она родилась в Кишиневе. Окончила гимназию, ну как все девочки. Вот. Была прилежной хорошей ученицей. Она была очень музыкальной, она очень хорошо пела. Ну, а работать ей не пришлось. Она, как-то сразу рано вышла замуж, за моего папу и, в основном, она была домохозяйкой.



А история их знакомства?

Кроткий была человек. Очень кроткая была женщина.



А внешне какая была?

Она красивая. У меня, к сожалению, довоенных фотографий ее не осталось. Нету. Она была красивая женщина. Но она почему-то рано располнела, рано потеряла формы. Ну, знаете, как еврейские женщины, вообще, этим страдают.



Она была высокая?

Нет. Она была среднего роста. Ну, и папа тоже не был очень высоким. Папа был выше.



У нее были темные глаза?

У нее были черные глаза. Волосы были у нее… шатены, шатенка она была. Да. Круглое было лицо. Вот. Есть у меня какие-то фотографии, но уже послевоенные. Она была очень хорошей мамой.



Я спрашивала об истории знакомства.

Об истории их знакомства я не могу знать, я еще… меня еще не было в живых.



Ну, что-то рассказывали?

Ну, там была любовь.



Сватовства не было?

Нет! Там была любовь. Мой папа был очень влюбчивым человеком. Это и хорошо и плохо.



Это хорошо.

Это хорошо всегда, да. Но маме было тяжело, временами.



И, тем не менее, он наверно, маму все-таки любил больше всех?

Естественно, естественно, но ему не давали покоя. Он был очень красивым. Он был очень красивым мужчиной. Это было до войны. Потом он, конечно…



А какое образование получил папа?

Ну, вот, он окончил консерваторию. Он получил сначала среднее, а потом… Это считалось высшее образование. Кончил музыкальную консерваторию Униря.



По классу фортепиано?

Нет. Как скрипач. Но, что удивительно, он был очень способный музыкант, и он освоил, будучи в консерватории Униря, он… Кстати, о нем много писали. Есть, вот Пузинов написал книгу. Еще кто-то написал. Толя… О моем папе, да. Писали о нем. Он освоил другие инструменты. Он знал все духовые инструменты, он умел играть на медных инструментах. Он играл. Он играл на тромбоне, на тубе, он играл на трубе.



Это уже после окончания консерватории?
Это он научился во время. И потом, если он руководил этим маленьким оркестром, ведь он должен был знать все эти инструменты. Это ему сослужило прекрасный… как говорится...

Службу?

Службу во время войны. Я еще дойду до этого. Да, он играл на многих инструментах, он был такой музыкант с большой буквы.



И у них, наверно, была свадьба традиционная?

Ну, чего не знаю, того не знаю.



Ну, как вы думаете, все-таки, вы знали нравы своей семьи.

Видимо. Судя по тому, как бабушка с дедушкой чтили все праздники, все обычаи. Видимо, у них была с хупой. Конечно. Да, с хупой была, мама даже рассказывала. Вот. Была свадьба с хупой, точно. Точно, была.



И они поселились сразу?..

Они поселились вместе с бабушкой и дедушкой, да, в этой нашей большой квартире. Поселились здесь. Потом родилась я. Я вспоминаю, когда в 40-м году, перед войной было жуткое землетрясение здесь.



В Кишиневе?

В Кишиневе. И когда меня папа спас. Я спала у внешней стены, там у меня был мой уголок. Он, значит, схватил меня… Это было ночью. И успел выбежать на улицу. А эта внешняя стена…



Дом был двухэтажный?

Двухэтажный. А эта стена обвалилась как раз в мою постель. Да, это я тоже помню. Он меня дважды спас. Я тонула один раз. Вот с тех пор я боюсь воды.



А тонули вы раньше? До этого?

Тонула я до этого. Он меня учил плавать. Он был спортивным человеком, папа. Он очень любил спорт, он очень хорошо плавал и ходил пешком, прямо из Лозово, чуть ли не до Кишинева. Любил ходить пешком большие расстояния. И вот он учил меня плавать. Сажал меня на спину, а я соскользнула с его спины, и начала тонуть. И вот он, значит, меня спас и тогда.



А сколько вам было лет?

Ну, лет шесть. Он хотел меня тоже сделать спортивным человеком.



А где он вас учил плавать?

Бассейн был, библ. Такой бассейн у нас был в Кишиневе.



Общедоступный бассейн?

Да, да, да. Ну, возле вокзала.



Он брал вас туда и учил плавать?

Он учил плавать.



У вас была няня в детстве?

Нет.


Мама сама занималась вами?

Мама не работала. Она сама занималась мной, да.



Вам читали? Гуляли?

Естественно. Ну, меня с трехлетнего возраста, я знаю, начали обучать. Отец начал обучать скрипке, а потом взяли учительницу, и начали меня обучать фортепиано. Это я тоже очень хорошо помню. Была мадмуазель Каплун, такая. Вот эта мадмуазель Каплун была моей учительницей по фортепиано.



То есть, ваши музыкальные способности проявились рано?

Рано. Я уже помню, в четыре года, где-то со сцены выступала. Но вот с какой сцены, я не могу запомнить. Я помню, подмосток такой был, сцена была. Я выходила и играла.



На скрипке.

И у меня… Да. И у меня была скрипочка восьмушка – это очень редкая скрипка. Обычно начинают с четвертушки, потом до половинки, потом три четверти, потом целая. А у меня была осьмушка.



Ну, вы с трех лет начали. И что вы читали? На каком языке вы начали читать?

На русском.



На русском. Какие-то первые книги, сказки? Ничего не запомнили?

Нет. Не запомнила. Что я буду просто выдумывать.



Да, конечно. Тогда давайте, пойдем в гимназию

Так. Реджина Мария. Поступила я в эту гимназию. Вот. Ну, я уже хорошо знала румынский язык. Я была очень прилежной ученицей. Была отличницей. Почти отличницей. Что-то у меня было лучше?.. А, гуманитарные у меня были послабее, точные у меня были всегда крепче. Арифметика, это все у меня было… все на высший балл.



Странно.

Да.


При музыкальной одаренности, точные науки.

А с математикой…



С другой стороны – да.

Ну, я старалась.



А какие учителя? Что-то вы помните?

Помню. У нас была одна учительница по… физике? Нет, физики еще не было. Я вот не помню, в первом классе гимназии, то ли это была физика, то ли математика, арифметика. И она всем говорила: Ай кап ку гауреш купае. Значит, когда кто-то неправильно отвечал, она говорила. Вы знаете румынский язык?



Нет.

У тебя, говорит, голова с дыркой с соломой. Вот такая вот была учительница. Ну, были и приятные учительницы. Ну, один год, вы понимаете. Там была дисциплина железная. Железная дисциплина в этой гимназии. Ну, я, в общем, занималась там, я вам хочу сказать, на среднем уровне. Потому что там были очень способные девочки, которые по национальности знали румынский язык лучше меня. И, естественно, там все предметы велись на румынском. Мне было немножко трудно, но я уже через полгода, я уже, значит… Я была… не была в хвосте. Старательная была я, я старательная была.



Ну и способности были. А по национальному составу учениц?..

По национальному составу, было очень мало евреек.



Мало, да?

Очень мало, но я не чувствовала к себе особого отношения.



Предвзятого отношения не было?

Абсолютно не было. Абсолютно. Знаете, это, видимо, объясняется степенью интеллигентности педагогического состава. Педагогический состав был очень интеллигентный.



А состав учеников?

А состав учеников, вы знаете, тоже. Это считалась очень престижная гимназия. Еще была «Принчипесса Дадиани», напротив, там, где сейчас кукольный театр, возле кукольного театра. Там есть такое здание старое. Вот, там была Принчипесса, принчипесса - это принцесса. Принцесса Дадиани – это была французская гимназия. Французская. Ну вот, а меня отдали в эту гимназию.



Но вам тоже преподавали французский язык, в гимназии?

В том-то и дело, что меня испортили с самого детства. Каждый раз мне преподавали другой язык. В итоге, я ни одного хорошо не знаю. Более или менее, знаю немецкий. Жаль, что не знаю английский.



А немецкий откуда?

Немецкий язык, э-э-э… сейчас я вам скажу. Мне удалось заниматься пару лет во время эвакуации. Был у меня немецкий. Здесь, во второй женской школе занималась, на улице Могилевской, Ленина – Берзарина, вот там такая была очень элитная школа. И там был немецкий. Немецкий, да.



То есть, немецкий, это уже в советское время, как бы?

В советское время.



А в начальной школе иностранные языки были?

Нет.


А в гимназии, что у вас было, французский?

В гимназии – французский. Но только один год, и ничего не дало. Вот так вот, каждый раз другой язык, и ничего в итоге хорошего. Но немецкий меня немножко спасал, когда я была в Венгрии. Потому что, когда я заговорила на румынском, они мне ничего не хотели отвечать. Они просто ненавидят румын.



Почему?

Ну, из-за Трансильвании, конечно.



Злата Моисеевна, вы человек с воображением, вы не могли бы описать Кишинев вашего детства?

Могу.


Пожалуйста. Что это был за город?

Ничего не было асфальтировано. Булыжники.



Булыжная мостовая?

Булыжники везде были, конки, трамвайчики, то есть, везде были эти трамвайные линии. Очень своеобразный был городок. Одноэтажные домики.



Особнячки?

Особнячки, в основном. Рынки были. Ильинский был базар. Там, где центральный Луч.



А главная улица?

Александровская, там, где была Ленина. Сейчас Штефан Челмаре. Улица Александровская. Там тоже трамвайчик, там были тоже одноэтажные дома и магазинчики, в основном, евреи владельцами были. Вот. Вот такой вот город. Вот такой город.



Сады, наверное?

Сады были, парки. Этот парк очень старый, где стоит Стефана Великого памятник. Очень старый парк.



А как он назывался в то время?

Где-то у меня в голове было…



Может быть, потом всплывет. Хорошо. А свободное время, как было принято проводить? Театры, кино? Какие-то увеселения?

Вы знаете, я вот, за свои тринадцать лет, особенно свободного времени не имела. Потому что, помимо занятий, а я старалась все выполнять в школе. У меня было занятие по скрипке и занятие по фортепиано.



Домашние занятия.
То есть, были домашние еще… Время было почти заполнено. Остальное время почему-то, мои родители не очень были за то, чтоб я с дворовыми детьми играла. Видимо, там был другой менталитет. Я так, почему-то думаю. И они занимались мной сами. Водили меня, я помню, мороженое есть, или там гулять.

В кондитерскую?

Кондитерская. Вот, вот это я хорошо запомнила.



А праздники какие-то помните, государственные?

Ничего не помню. Нет, я только помню, были у нас очень неспокойные времена, перед войной, где-то 38-й, 39-й год, когда к власти пришли кузисты и гагисты. Куза, Гога. Вот тогда нам стало неспокойно. Тогда какие-то маленькие элементы антисемитизма начали проявляться. Папа с мамой были очень обеспокоены тогда. Ну, а потом…



А в чем это проявлялось? На улицах были стычки? Или?..

На улицах, на улицах были стычки, совершенно верно.



Видимо, эти молодые люди маршировали?

Да. Да. Да. Да. Вот это вот мне запомнилось. Это мне запомнилось. Но у меня в гимназии, ко мне нет… нет.



Не было, да?

Не было. Они были интеллигентны. Понимаете, они были дети интеллигентных родителей.



Вы говорили, что было несколько рынков в Кишиневе, а у вас в доме покупали продукты на рынках?

Только с рынка.



Только с рынка. Мама ходила?

Видимо… Нет, нет. Какая-то женщина, какая-то была женщина.


Значит, кто-то был?

Был, был.



Видимо, была какая-то кухарка?

Была, была, была. Она не только кухарка, она, видимо и убирала, и все, и приносила продукты. Была. Вот всплыло как-то. Была.



Без нее никак не получается.

Нет, у нас была большая семья. Питались мы красиво. Я, почему говорю, красиво. Я не говорю о качестве питания. Красиво кушалось все.



Накрывался стол всегда.

Понимаете, всегда накрывался? и всегда друг друга ждали. Не было так, взял, перехватил и побежал.



Приборы серебряные?

Серебряные. У меня еще есть серебряная ложка с тех пор.



Посуда? А пасхальная посуда была, особая?

Была.


Где хранили?

В каком-то… какой-то сервантик такой был, специальный.



То есть, не поднимали на чердак, а в доме хранили?

Нет, на чердак не поднимали. Вообще у нас на чердак не поднимались.



А что-то помните из этой посуды? Ваш бокальчик для вина, например?

Был. У меня вообще была своя посуда. И пасхальная и хуллин. И эта …



Ну, для квасного, скажем?

Да. Было. Было.



Вы говорите, было, но вы нам опишите, пожалуйста, что это был за стаканчик.

Ну, разве я могу помнить. Я не могу помнить.



Не помните? Некоторые помнят, что он был голубенький и с ручечкой…

Нет, этого я не помню. Меня очень протрясло… Меня очень крепко, как говорится, задела война. Психологически и физически. Ну, вас это, наверно, уже не интересует?



Меня все интересует. Тогда давайте, детально пройдемся по всем праздникам. Вот вы немножко рассказали о Рош-а-Шана. А, например, Ханука, детский такой праздник?

Веселый! А к нам на Хануку приходили люди еще. Не только наша семья. Вот это я запомнила. Приходили, и какие-то были разноцветные игрушки, и все это бабушка развешивала по комнате. И мы плясали, и мы танцевали, и мы радовались! Вот это у меня осталось.



Вам дарили денежки ханукальные?

Насчет денежек не знаю, но подарки были. Подарки были. Насчет денежек я не помню. Я была очень равнодушна к денежкам



А Пурим?

Пурим замечательный был праздник тоже. Я его очень любила. Мне очень нравились эти флудн. Больше даже, чем ументаши. Да, тоже весело было, и тоже приходили люди.



Устраивали какие-то маскарады?

Устраивали.



У вас был какой-нибудь костюмчик?

Как он называется, с острым носом?



Буратино?

Да, Буратино.



Вы на Пурим одевались Буратино.

Буратино.



Мама была музыкальная, папа был музыкант. Наверное, было много музыки в доме? Музыкальные вечера какие-то?

Вот, я вам и говорю, у нас не вечера были, а утренники.



А, утренники.

Каждое воскресенье у нас были утренники, принимал участие оркестр. И я солировала, я помню. Это была традиция, понимаете, это приближалось к тем видам музицирования, которые мы и сейчас еще, иногда, правда очень редко, имеем возможность посмотреть в каких-то…



Фильмах?

Да по телевидению, когда речь идет о восемнадцатом столетии. Только.



Девятнадцатого-восемнадцатого…

Девятнадцатого уже меньше. Вот эти вот семейные музицирования. У нас была традиция. Это, конечно, тоже мне очень помнится.



А папа преподавал?

Папа преподавал. Вот. Папа преподавал, в основном, он не солировал. Обожал преподавательскую… обожал. Ведь у него же такие ученики, уже после войны, как Лидия Мордкович. Может быть, вы слышали? Она жила в Израиле, сейчас она живет в Англии. Лауреат многочисленных конкурсов. Потом…



Я прошу прощения…

Галя Буйновская, которая директор сейчас лицея…



А Мордкович – это послевоенная его ученица?

Да. Это уже были послевоенные.



И Буйновская тоже?

И Буйновская, и Мила Волнянская. Это сестра Лени Волнянского. Олигарха нашего. Да. Она в Израиле живет сейчас. У меня тоже есть фотография с ними. Вы понимаете, вот обожал он педагогическую работу, и, конечно, она давала огромные результаты. Особенно он умел работать с малышами. Особенно он умел работать с ними. И его очень любили. Очень. Я как-то вот просматривала фотографии с надписями: Дорогому, любимому Моисею Бенционовичу. Все-все пишут.



А атмосфера в семье была теплая, дружеская?

Всякая!


Если такой красавец мужчина.

Всякая бывало.



И такие сложности были?

Ну, а потом началась война, все это ушло.



Хорошо. А вот пришли Советы. Вы не помните это время? Как вы этого ждали?

С любопытством/



Только любопытство?

У меня было только любопытство.



Видимо, были какие-то разговоры в доме?

Были. Вы знаете, благожелательно. И главным образом, потому что вот эти кузисты, вот эти немножко омрачили нам жизнь. Последние пару лет. Вот. И, кроме того, мы понятия не имели о том, что такое Советы. Понятия не имели. Ну, и нам говорили, вот, там все равны. Знаете, так наивно. Ну, я с любопытством. Я помню, выходила на улицу, смотрела, как эта Красная армия вышагивает. Все.



А что, входили войска в город?

Да, да. Входили войска в город. Постепенно как-то начались анекдоты…



Поменялась, видимо, администрация?

Да, все поменялось



А какие были анекдоты?

Анекдоты, что жены военных покупали маслины, варили варенье с них. Вот. Или там еще что-то. Ну, полнейшее, как говорится незнание всего.



И это вызывало у вас уже разочарование?

У меня, нет. Были люди, которые специально распространяли эти анекдоты. Были, были, были люди. Ну, конечно, жены военных, они не очень-то представляли культурную женскую часть.



Военные, в основном были сельские ребята, выдвиженцы всякие. Соответственно, и жены такие же.

Ну вот…


Ну, как-то изменилась жизнь в городе? И вашего дома? Вашей семьи?

Ну, как вам сказать? Я бы сказала, что она не очень изменилась. Как преподавал, так и преподавал.



Вы остались жить в своей квартире? Вас никто не уплотнял?

Мы остались. Абсолютно ничего не было.



Хорошо, а бабушку Кеню?

Бабушка Кеня. Бабушка Кеня, ничего, никто ее не уплотнял, потому что у нее были квартиранты. Она сказала: «Пусть живут, мне не нужна плата». И все прекрасно. И они остались, они с ней дружили. Они остались там жить. И она осталась в своей части жить. И все. Это не коснулось, нет. Я пошла в шестой класс. По-моему, в шестой класс я пошла, да.



И вот началась война.

И вот началась война. Отсюда все и началось. Мы, кто-то был за то, чтобы эвакуироваться, кто-то, чтобы не эвакуироваться.



Это в вашей семье, или вообще?

В нашей семье, и вообще, тоже. В итоге моя тетя, мамина сестра, остались здесь, и погибли. Потому что мой дядя, муж маминой сестры, против был. Категорически. Сказал: Я отсюда никуда…



Я прошу прощения, вы говорили, что мама была одна у бабушки с дедушкой.

Нет, у нее была сестра. Была сестра.



А как ее звали?

Бабушку как звали? Рива. Так, моя была Фаня. Эстер.



Эстер?

Да. Эстер.



Она была старшая?

Старшая. У меня брат был тоже. Но папа настоял. Папа проявил такую активность. Благодаря папе… ну, бабушки с дедушкой уже не было. Значит, мы эвакуировались втроем. Вчетвером.



Вчетвером.

Бабушка Кеня, мама с папой, его не успели демобилизовать, мобилизовать тогда, и я. Первое знакомство, поцеловались с войной, это было в Реваки. В Реваки был налет. Вот. Кто-то сказал, нужно прятаться под вагоном, а папа нас всех потащил в поле. Это нас тоже спасло. Потому что туда попала бомба. Папа нас все время спасал.



Бомбили же вагоны.

Это первое было. Потом мы как-то. на переходных, на переходных… В открытых вагонах, это я помню хорошо, и мы добрались до Орджоникидзе, Северный Кавказ. Там нас высадили и сказали: живите. Ну, тяжело было жить, мы ходили полынь собирали…



Я прошу прощения, а чем вы питались, когда ехали в этих вагонах?

Чем попало.



Что могли обменять?

Что могли обменять.

Но ведь были какие-то эвакопункты, что-то выдавали?

Не помню я этого. Нет, я этого не помню. Нас это не коснулось. В Орджоникидзе мы были недолго.



Фронт приближался?

Фронт приближался. Отца мобилизовали, прямо в Орджоникидзе. Забрали папу. В Прохладном был их пункт распределения. Мама еще туда пару раз успела поехать. Потом его уже отправили. Да. Но он там по музыке тоже устроился. Ему не пришлось быть на передовой. Потом, значит, как приблизился фронт, надо дальше. Потом началось самое страшное. Мы сели опять в эти товарняки, и давай дальше. Сказали, надо нам в Махачкалу, а оттуда, пароходом, в Среднюю Азию.



В Красноводск?

В Красноводск. Ну, где-то нас остановили недалеко от Махачкалы, сказали, дальше нет дороги. Добирайтесь на машинах, как хотите. Вот тут нас чуть не зарезали. То ли это были чеченцы, то ли это были неизвестно кто. Ну, какие-то водители… Значит, насколько семей договорились, мы им предлагали какие-то вещи, я не знаю, что. Они, значит, нас посадили. Говорили они на языке, который мы не понимали. Ну, почему-то мужчинам не понравилось их поведение, и вот…



Вашим мужчинам?

Нашим мужчинам не понравилось их поведение. Короче говоря. Они хотели нас ограбить и убить. Но нас спасло то, что вдруг встречная… встречная колонна, военная. И пару мужчин, в том числе… Не помню, кто еще, и одна женщина, спрыгнули с кузова и побежали, и рассказали все тем. И они дали одну машину, эта колонна, нас пересадили в ту машину, и привезли в Махачкалу. Слушайте, были люди, ну слушайте, во все времена бывают просто великолепные люди, я не знаю... Нас привезли в Махачкалу. В Махачкале было что-то страшное!.. Там было столько народу, что, куда не ступишь, можешь наступить на кого-то. И мне очень запомнился один эпизод. Я не могу его забыть. Вечер. Было довольно прохладно. Неуютно. Голодно. Да. Я на этих своих тюках, вещах лежу. И вдруг, окно. Это первый этаж. Я заглядываю, и там, значит, накрыт стол, сидят две девочки. И обстановка…



Домашняя.

И все это… Это ужасно. Это ужасно. И я это так посмотрела, и слезы. Ну, наконец-то, началась суматоха!..


Кассета № 1, сторона Б

Вы в Махачкале, на теплоходе, на пароходе.

Нет, нет, я начала бегать, я потерялась. Короче говоря, я потерялась. Я одна. Я не знаю, где мама. Я кричу: «Мама!» Мамы нет нигде. И кто-то говорит: А ваша мама уже на пароходе. Так я же уже была не такая маленькая девочка, я должна была сообразить, что мама не такая, что она сядет без меня. Я поверила, и села. А она не села. Короче говоря, нас разлучили, где-то на два с половиной года. Даже… да, на два с половиной года. Короче говоря, там одна татарская семья, женщина с двумя детьми делилась последним куском.



Это на пароходе?

Да. На пароходе, да. Ну, потом, значит, завезли нас. В Красноводске нас выгрузили, хлеба нигде не было, только тесто сырое. И вот кок-сагыз, там деревья растут кок-сагыз, на этих кок-сагыз это тесто немножко припекали, знаете? И так оно и ели…



Лепешки?

Да, типа лепешек. Это я тоже запомнила. Потом нас привезли в какой-то аул.



А вы прибились, как бы, к этой семье?

Я за них держалась. А что мне было делать? За них держалась, речь шла о том, что…



Но вы помните их имена?

Меня в детский дом отдадут.



Имена вы их не помните?

Не помню, не помню.



Национальные?

Короче, в село какое-то. Там было жутко, даже жмых нельзя было достать покушать. И вы знаете, я решилась, я от них ушла. И пешком добралась до города Намангана.



И сколько это было, примерно, километров?

Ну, это было порядочно.



Ну, пятьдесят?

Наверное. Добралась в Наманган, и стала проситься в детские дома. Не брали. Местные не брали. И вдруг… и вдруг я напала на одну еврейку. Заведующую детским домом, эвакуированным из Дрогобыча. Роза Абрамовна. Фамилию забыла. Ее потом репрессировали, между прочим. В 45-м, или в 46-м. За что, я не знаю, была редкий человек. И она меня взяла. И я ей сказала, что я умею играть. И там я начала сочинять музыку. В ее детском доме я начала сочинять музыку.



И что это был за детский дом?

Эвакуированный. Из Дрогобыча.



Как вы там жили?

Вы, знаете, ничего.



Где вы спали?

Нормально. Человека четыре или пять у нас было, по-моему. Ну, разве тогда меня это стесняло, в том возрасте. Это сейчас я даже не могу с одной соседкой. Если в доме отдыха меня даже одна соседка раздражает. Тогда мне было все… И, кроме того, я занялась сразу, там делом. Вот эта энергия папина, знаете. Я начала… нашла какие-то стихи. Моя первая песня была «Краснофлотцы». Запомнила. Я, значит, написала эту песню «Краснофлотцы». Собрала небольшой ансамбль. Разучила эту песню, сделала танцы, поставила. И вы знаете, мы поехали потом на какую-то олимпиаду, в Ташкент. Мы взяли второе место. Роза Абрамовна была в восторге. Она мне дала пайку дополнительную потом. Я помню.



А кого-то помните из этих детей? По именам.

Нет, детей я не помню.



Совершенно?

Детей я не помню.



А учиться вы там продолжили?

А как же! А как же! Конечно. Я пошла дальше в школу. Я пошла дальше в школу. Я стала заниматься там, в Намангане и жить в этом детском доме. Потом я стала упрашивать заведующую, чтобы мне нашли маму. Потом открыли город Бугуруслан, на Урале такой был. И они специально занимались. Ругают, ругают эту Советскую власть…



Там было справочное бюро.

А как много хороших вещей они делали.



Эвакуация, вообще была хорошо организована.

Очень. И вот, они мне нашли маму, она была, оказывается, в Коканде. Это очень недалеко было от Намангана.



Тоже Узбекистан.

Да. И она, конечно, была истощенная и голодная. Несчастная.



Мама была с бабушкой?

Да, мама была с бабушкой.



И она тоже вас разыскивала?

Наверное. Но нашла я ее. И мало того, она ее взяла воспитательницей, маму, и откормила ее. А, заодно, она приносила и бабушке.



Они приехали в Наманган и сняли где-то угол, комнатку?

Да, кибитку, кибитку. Так я нашла маму и бабушку.



Это при… Вы сказали, полтора года?

Больше. В 43-м году я их нашла. В 43-м или даже в 44-м? Нет, в 43-м. В середине 43-го. Ну, а потом, отец нашел нас. Но это, вообще, было… Извините, в 44-м, это один, один на тысячу. Значит, его демобилизовали. У него, вообще, была закупорка вен. Он негодный был для строевой службы, и его демобилизовали по болезни.



Он служил в музыкальном каком-то полку?

Да. Но его демобилизовали по болезни. И вот, куда все евреи направились? В Ташкент. Сказали, ну, все, наверное, в Ташкенте. Вот он сидит там, на вокзале, плачет, и не знает, куда ему деться. И вдруг он встречает знакомого: «О, Моисей! А ты знаешь, где находятся твои? Твои находятся в Намангане». Это ж надо? Он, конечно… Вдруг, в один прекрасный день он является. Он является. И тут же он устроился на работу. Ну, это была где-то, середина 43-го. Тут же он устроился на работу, во вторую московскую школу, эвакуированную из Москвы, военно-музыкантских воспитанников. Его взяли с двумя руками, потому что он всеми инструментами владел. А там, в основном, музыкантские воспитанники. Они имеют свой духовой оркестр. Значит, он там преподавал тубу, валторну, трубу… Вот это вот все он преподавал там. Там скрипка не нужна была.



Он был универсал.

Универсал. Он был универсал, и они его очень ценили. Папа там работал, меня уже взяли в кибитку, я уже не жила в детском доме. Но продолжала там руководить этой самодеятельностью, ну, и в школе. Ну…



Злата Моисеевна, а чем вы там питались, в этот период?

Ну, чем мы питались… Были времена, когда мы очень плохо питались. Что вам говорить. Мы и жмых ели.



Ну, папа, получал, наверное, паек?

Папа получал паек.



Когда пришел папа, вам стало полегче?

Да, нам стало немного легче, но, вы понимаете, там еще и дядя нашелся. Дядя Исаак. Он тоже нашелся.



А дядя Исаак это был?..

Дядя Исаак – это брат папы. Короче говоря, бабушка умерла, потому что она скрывала от своих сыновей, что она ничего не ела. Она им отдавала свою пайку, такая была бабушка у меня, Кеня. (Неразборчиво), - она говорила. И тогда там свирепствовала жуткая болезнь. «Шпру» она называлась. Это истощение кишечника называлось. От длительного голода, длительный, вернее, постоянный понос и смерть.



Дистрофия, наверное?

Дистрофия. Моя бабушка похоронена там.



На национальном кладбище, общегородском?

Нет, на общем. Откуда. Если бы я даже туда поехала, что вы думаете, я бы нашла эту могилу.



Это было в 44-м уже?

Это было где-то, в конце 43-го.



Как называлась болезнь?

Шпру. Там еще нашлись какие-то родственники, из Быковец. Тоже, младшая Шейва тоже умерла от шпру. Тянулись к нам родственник.



А младшая Шейва, это кто?

Это по линии отца, бабушки Кени, двоюродной сестры, дочь. Так Роза и Инда выжили, они в Америке. Не знаю, живы они или нет. А Шейва нет, Шейва тоже умерла от шпру. Они потянулись к нам. Знаете, вот так. Ну, что еще я могу вам сказать, вот папа сделал ошибку. Ну, что – любовь к родине. Его очень… Злобин, я помню фамилию этого директора второй московской школы, Злобин – фамилия. Он его умолял, в Москву поехать. Потому что они, когда пришла… Пришло время, когда…



Реэвакуации?

Реэвакуации. Он говорит: «Моисей Бенционович, поезжайте с нами, мы вас не обидим, мы вам квартиру дадим». Представляете, он тогда не мог этого знать, для меня, конечно, это было бы…



Да, конечно.

Да. Нет, он говорит, я хочу только на родину. В Кишинев. И мы приехали в Кишинев. Мы приехали в Кишинев. Здесь я только десятый класс прошла. Там девять классов я закончила. И сюда, значит, в десятый класс пошла, в эту, вторую школу, элитную. Туда тоже никого не брали, и вдруг я встретила…э-э-э... Лидия Самойловна была такая учительница по математике, а так как математика у меня всегда была лучше всех, она пошла к директрисе и сказала: Давайте мы эту девочку возьмем себе. И я закончила здесь эту вторую женскую школу. Жили мы, конечно, жутко. Мы приехали сюда и посмотрели на бабушкин… на то место, где был бабушкин дом.



Кишинев был сильно разрушен?

Очень!.. Очень! Это не то слово. Очень.



А что тут происходило? Это бомбежки, или тут шли бои?

Тут и то, и другое было. И, конечно, там же груда камней. И все, и больше ничего. А напротив бабушкиного дома, там жила когда-то мо тетя Фаня. Вот. И какая-то молдаванка держала кур. Вот была такая комната, окно было туда.



В потолке. Фонарь.

И вот, она освободила нам эту комнату, где она держала кур, немножко там почистили, побелили. И там, в этой комнате, мы провели немало времени. Я, мама и папа. Немало времени.



А ваша квартира?

Там – груда. Там была груда, и здесь была груда.



И бабушкин дом, и ваш.

Груда была. Мы там провели даже очень немало времени.



В этой одной комнатушке?

В этой одной комнатушке. Потом мы пристроили такой коридорчик к ней. И когда я уже даже вышла замуж, мы жили в коридорчике, с Ефимом Марковичем один год. Можете себе представить, как мы мучились. А потом, там, где был наш сарай. Это тоже была моя идея. Моей энергии не было края и конца. И мы ночью, без разрешения, подняли там стены, и сделали себе двухкомнатную квартиру. Из этого сарайчика.



Ночью, нелегально.

И так мы прожили там до того, как… до 70-го года. Мучались, да. Я сама знаю, как мы мучались. А уже в 70-м году, что-то за счет чего-то, говорят. Когда нам дали эту квартиру, умерла мама. Она еще успела, я помню, придти, посмотреть. Мы еще купили какие-то люстры с ней.



Эту квартиру вам дали с мужем?

Эту квартиру нам дали всем вместе. На меня, на мужа, на сына, на маму с папой. Вот так. Мама умерла, значит, и мы жили уже здесь с папой, с Левой, и я с Ефимом Марковичем. Это была папина комната.



Лева – это ваш сын?

Лева – это мой сын.



Злата Моисеевна, давайте вернемся в 45-й год, в школу, день победы.

День победы – это, конечно, был большой праздник. Что там говорить. Очень большой был праздник.



Вы учились тогда в десятом?

В десятом классе.



И вы узнали об этом в школе или дома?

В школе. В школе.



У вас был какой-то митинг?

Был. Был…



Злата Моисеевна, вы вспоминаете, а вы можете озвучить свои воспоминания? Я вижу, что вы что-то видите перед собой.

Нет, для меня день победы, с тех пор, как Тухманов написал эту свою, знаменитую, я считаю песню, у меня все время день победы ассоциируется с этой песней. Да, только с этой песней. Считаю, что она гениальная просто.



Хорошо. Вы окончили десятый класс, какие у вас были планы и мечты?

Сейчас скажу. Я не только занималась в десятом классе. Мы очень бедно жили. Очень бедно жили. Очень бедно жили, уроков частных особенно не было. Он пошел в эту школу десятилетку, там. Кушать было нечего, и тогда еще это год был, когда поставки все забрали и голодные деревни, полностью вымирала от голода.



Это в 46-м?

Это было в 46-м, да. Вот. И, конечно, мы очень плохо жили. Мне хотелось и пианино иметь, и… Знаете, как. И я подрабатывала в детских садиках. Даже в яслях, нет в детских садиках. То есть, я , понимаете, я начала… я продолжала писать для детей. Начала я в детском доме, а там, я значит, тексты, мне давали тексты. Помню, песенка «Листики» и я делала то, се… И я делала песни. Я даже помню (поет): Покачайся надо мной, мой листочек золотой. Листики, листики, зеленые, кленовые. Листики, листики»… Это такая песня



Детская. Я даже представляю этот детский сад, и деток.

Да. Им это нравилось. Так что, я просто снабжала репертуаром эти детские садики.

Меня кормили там.

А как папа относился к вашему?..

Это было очень важно для тех времен. Иногда даже давали с собой. Ну, и какая-то… Меня даже эти деньги не интересовали. Меня интересовало, что меня хорошо кормили и давали с собой. Это было более ценно, чем деньги. Подрабатывала. Закончила я с золотой медалью.



Школу?

Школу, да.



А как папа относился к вашим опытам композиции, как он оценивал их?

Ну, конечно, положительно.



Так скажите, пожалуйста.

Ну, конечно, он радовался. Он радовался, что мы выжили втроем. Что я тянусь к музыке. Он радовался.



Он считал, что это очень серьезно у вас?

Ну, я не знаю, или он считал, что это серьезно, это я не могу сказать. Он радовался.

Он поощрял, он радовался. Понимаете, мы тогда были забиты бытом. Мы были очень тогда забиты бытом. Потому что, кушать было нечего. Мы голодали. Я не стесняюсь этого слова, мы все голодали. И очень плохо питались. И у меня был такой воздух, фу, возраст, что мне нужно было хорошо питаться. И я заболела бронхоаденитом. Да, я заболела бронхоаденитом, но, слава Богу, у нас был такой специалист, врач Фишов, пульмонолог. Он меня поставил, сумел поставить на ноги. Сумел поставить на ноги. Бесплатно совершенно. Вот. Потому что в моем возрасте мне нужно было масло сливочное, то, се… Этого у меня не было. Ну, отсюда у меня хронический бронхит на всю жизнь остался, и все такое. А как же! Ну, вот. Ну а потом что? После того, как я закончила школу, меня быстро потянуло на физмат. Почему-то, вы знаете. Потому что я … у меня была чудная учительница по математике. Я всегда шла впереди всех. На, на… ну, тогда это не бакалавр назывался, а назывался выпускной экзамен. Я всем решила задачу, как себе. Это я не могу забыть.

Всему классу?

Всему классу. Так я умудрилась.



То есть, там было несколько вариантов?

Все. Я все варианты решила. Да. Вот. Ну, они потом догадались, потому что у всех были хорошие оценки. Такого не могло быть. И я, конечно, решила, что мое призвание – физмат. Ну… (звонит телефон). Понимаете, меня разочаровал он. Там были, видимо, неважные профессора. Это был первый год, когда только основали наш университет. Ну, меня, конечно, взяли.



Тогда не было вступительных экзаменов?

Меня, по-моему, освободили, как медалистку. Я не помню. Во всяком случае, даже если были, я их сдала хорошо. И я пошла туда. И вот, что значит, судьба меняется. У меня было разочарование, у меня были слабые педагоги. И я почувствовала, какой-то… не то, не то, что я ожидала. И тут вдруг подвернулась моя двоюродная, троюродная сестра, была такая Дора Фридман. Которая была связана с музыкой. Она была связана с музыкой, она говорит: «Ты же сочиняешь. У тебя же есть… А вот, к нам приехал из Одессы такой педагог, Гуров Леонид Симонович. Ты бы ему показалась». И меня познакомили с Гуровым, Леонидом Симоновичем. Есть у меня фотография. И он меня послушал, эти мои песенки. Они были, может быть, наивные, но они были мелодичные, и от сердца шли. И он говорит: «Вы знаете, что я хочу вам посоветовать, переходите к нам в консерваторию. У нас, говорит, более живая работа, чем ваш этот физмат». Я, говорю: «Да, но у меня же нет специальной музыкальной подготовки? – На подготовительный». И вот, я пошла на подготовительный. А совмещать нельзя, вы не сможете. Где-то я пару месяцев попробовала, потом мне пришлось уйти оттуда. Они на меня так злились на физмате, что я заняла чье-то место. Я ушла с физмата.



Вы с первого курса ушли?

Да, с половины, во втором полугодии, в первом полугодии я только… Вот, и пошла на подготовительный сюда. Ну, собственно говоря, так определилась моя судьба. Ну, все, наверное?



Нет, это не все.

А что еще?



Вот вы начали учиться в консерватории.

Да.


Вы по классу фортепиано, или по классу композиции начали учиться?

(Кошке) Тебе скучно? Я по двум… на двух факультетах, я же скрипачка. Значит, у меня Иосиф Львович Дайлис, был такой педагог по скрипке. Дайлис Иосиф Львович. Взял на скрипку, на первый курс. А на композицию… Нет, вот с композицией у меня были осложнения. Я хотела на композицию поступить, но меня к Гурову не определили. У него было все забито. Меня определили к Пономаренко, такой был. Такой старичок, очень добренький, но он мало, что давал. И мне посоветовали: вы сначала идите на музыковедческий, а потом, когда освободится место, значит, вы пойдете к Гурову. Ну, так я ждала, пока я не закончила музыковедческий. Музыковедческий я закончила в пятьдесят… втором году, по-моему. Ну да, в 46-м я пошла на подготовительный, в 47-м на первый. Пять лет. Да, в 52-м году я закончила, как музыковед. И меня направили на работу в музыкальное училище. Оно находилось возле филармонии, там. Сейчас какая-то частная школа там, или что-то… угол Котовского. Да, там было училище, меня направили на работу, туда, в училище. И я там проработала несколько лет. Три-четыре года проработала. Но я продолжала писать музыку. Я чувствовала, что я не удовлетворена. Ну, музыковед музыковедом, педагог, я унаследовала педагогические способности тоже от отца, и любила, и сейчас люблю работу свою. Ну, а потом получилось так, что я вторично поступила.

В консерваторию?

В консерваторию, но это уже было позже. Подождите, дайте сказать. Я проработала несколько лет. Так, в 53-м у меня родился сын.



Подождите, вы же еще не вышли замуж. Мы же еще не познакомились с мужем.

А я в 49-м году, когда с мужем. Студентами мы были.



Давайте вернемся к 49-му году.

Давайте. Странно познакомились. Он учился тоже в консерватории. Он учился по классу флейты. Вот. А он уроженец города Бельцы. Вот. Его родители бельчане. У меня есть фотография.



Как его звали?

Ефим Маркович.



Фамилия?

Ткач. Вот я же на его фамилии. Моя фамилия Берехман. Девичья фамилия – Берехман. Такая ортодоксальная еврейская фамилия.



Это папина?

Папина фамилия.



И ваш муж был родом из Бельц?

Он был родом из Бельц. Он там занимался в пединституте в Бельцах. Но тоже ему не очень понравилось. Он приехал в Кишинев и поступил в консерваторию по классу флейты.



Кто были его родители?

Его родители были зажиточные люди. Меховщики. Отец был меховщик, мать ему помогала.



Звали их?

Ее Нюма Ефимовна, Хума Хаймовна? А он _ Макс. Макс. А отчество я не помню. Есть у меня его фотография. Вот. Они жили в Бельцах. А сына послали сюда к Дубиновскому. Был такой скульптор Дубиновский.



А как они пережили войну?

А они были в гетто, он же был узником.



В Бельцах было гетто?

Нет. Они в Крыжополе остановились. Они начали…



Они эвакуировались?

Да, но пешком. Знаете как.



И они выжили в Крыжополе?

Они выжили только благодаря тому, что они хорошо владели румынским. А к ним прислали румын. Там не немцы были, а были румыны. Они их пощадили. Тех, кто знал румынский язык, они использовали их. Мать была кухаркой, в свое время, и т. д., и т. д. Он даже был в подпольной организации. Знаете, у меня есть, осталась от Ефим Марковича, вот такая целая… две кассеты. Клеймс Конференс приезжала к нему, он наговорил вот так же, по-моему, на протяжении двух или трех часов. Очень интересные вещи есть. Если это вас интересует, я могу познакомить.



О крыжопольском?

Да, вот об этом есть.



А вы сказали подпольная организация?

Он да, Ефим Маркович, там была в последние годы какая-то маленькая подпольная молодежная организация.



А что они хотели сделать? Или они объединились, чтобы выжить?

Они объединились, да. Да, это было. Это он мне рассказывал. И он ей рассказывал. И многое из того, что он ей рассказывал, я не знала даже. Я узнала уже после его смерти.



Вы можете припомнить что-то?

А?

Припомнить из его рассказов, и передать нам сейчас?

Ну, вот это. Вот, это я могу. Вот, и то, что их пощадили, потому что они знали язык. Вот это.

Как их освободили?

Они сами ушли. Пришли ру… Просто те убежали, ушли. У них было безвластие пару дней. Потом пришли советские. И тогда… и сказали: «Идите»



И они вернулись в Бельцы?

И они вернулись в Бельцы, и они жили в Бельцах, потом они переправились во Львов, потом они жили во Львове. Родители.



Они без него уже перебрались?

Он уже, уже женился в 49-м. И вот, мы очень бедствовали. Я же вам говорю, мы жили в этой пристроечке.



А когда вы учились, у вас были друзья, свободное время, какие-то вечеринки? Было это?

Было-было. Это уже в консерватории, это уже…



Вы с мужем познакомились в аудитории?

Нет, не на вечеринке. Нет. Я сейчас скажу вам. Так как же все-таки называлось?.. Александровский сад называлось. Да, вот это там, где Штефан Челмаре. Вот в Александровском саду.



Вы познакомились?

Да. Там были симфонические концерты, был такой Борис Семенович Милютин, дирижер. Кстати, его дочка приезжает из Израиля в четверг, сюда, ко мне в гости. Здесь будет жить. Вот. Борис Семенович. И он давал парковые концерты. Каждую неделю, с классической музыкой, не просто там… с какой-то такой.



А что это был за оркестр? Консерватории или филармонии?

Филармонии. Это был концерт. Филармонический оркестр, и мы с удовольствием… там была увертюра из «Ромео и Джульетты», это я помню там, симфония Моцарта. В общем, такой, популярный репертуар, но классический.



Это было в летнее время? Вечерами?

Да, это было в летнее время. Вот мы в летнее время с ним и познакомились. Он ходил. Он очень любил музыку. Вот. И там мы с ним познакомились. Я на него обратила внимание, чем-то он, все-таки, выделялся от других. И… а потом он на меня обратил внимание. В общем, короче говоря, мы встречались. Сейчас я вам скажу, значит я познакомилась… Ну, где-то, пару лет встречались, пару лет. В 49-м году, значит, мы поженились. 4-го декабря это было.



Это была просто регистрация брака, да?

Регистрация брака.



А свадьба какая-то была?

Ну, дома. Там самые близкие родственники пришли и… Я помню, у меня не было ни фаты, ни белого платья. Ничего



Ну, какое-то было скромное застолье?

Скромное застолье было, да. Ну и… Это был конец 49-го года. Мы намучались, конечно, там. Сколько ж мы лет прожили там, в этой пристройке?



И вы жили в этом коридорчике, как вы сказали?

В коридорчике, но там, хоть, было окно. А родители жили в той комнате, где вообще окна не было. Сколько ж мы прожили там лет? Да, там родился Левочка наш. Он родился в 53-м. Вот. В 53-м он родился у нас. Я уже тогда закончила консерваторию. Потом, да… И сразу как родился Лева, вообще стало невозможно уже было с ребенком. Тогда мы построили двухкомнатную себе квартиру.



Вот эту, которую вы строили тайно?

Да. А потом, потом еще одну комнатку.



А как вы купали Левочку? Как вы его обихаживали на первых порах?

Была мама, мама помогала. Что вы, я бы разве справилась? Мама помогала. А там мы устроили даже такое паровое отопление себе. Там было ничего. Там было ничего.



Водопровод был?

Все, все.



Туалет, ванная?

Ванной нет.



Ванной не было, но туалет был в квартире?

Туалет был, все было. И даже дворик такой маленький отдельный, мы себе отделили. Топили мы углем, конечно. Такой котелок был, топился углем, и в обе комнаты шли батареи.



Котелок заполнялся углем?

Да. Этим занимался Ефим Маркович. Я помню.



То есть, это он сам, все сделал.

Да.


У него еще были руки мастеровитые?

Слава Богу. Все было. И там мы прожили до 70-го года.



Злата Моисеевна, вот у меня такой вопрос еще. Семья ваша была с традициями, привычка сесть за стол всем вместе, за белоснежной..

Ну, сейчас это уже не очень.



А после войны, как вы?

После войны это как-то стушевалось. Вы меня извините, это стушевалось после войны. К сожалению, стушевалось. Мы так были все озабочены борьбой за… за выживание, что все это стушевалось. Что, зачем мне врать? Я говорю то, что есть. Вот. Ну и… Что вам сказать? Значит, это было в 53-м году, он родился. Там мы его и купали, там было тепло у нас. Там квартирка была ничего. Родители продолжали здесь в этих двух жить. Эту пристройку немножко подремонтировали. Они уже не имели, чем дышать, они здесь вдвоем, а мы жили там втроем. Ну, мама, конечно, ко мне заходила. Я приходила с работы, она готовила. Я работала в училище. Я была сильно загружена, нужно было деньги зарабатывать. Ну, вот. И, все-таки, я в 61-м году опять пошла учиться. Нет, не в

61-м, извините, в 57-м я пошла опять учиться. Уже на композиторский, Гуров меня взял. Ну, я уже остальные предметы не проходила, проходила только специальность. И в 62-м году я уже закончила композиторский.

А в этот промежуток, когда вы не учились на композиторском?

Писала музыку.



Вы занимались композицией?

Да, да. Писала музыку, конечно. Но я чувствовала, что мне не хватает мастерства. Я все время чувствовала, что мне нужно учиться. И вот, эта моя мечта осуществилась, в 62-м я закончила, и меня взяли в консерваторию. Даже в 61-м меня взяли в консерваторию.



Злата Моисеевна, у меня такой вопрос. В 49-м году, вы учились в консерватории, началась «борьба с космополитизмом», вы, наверное, что-то об этом знали? Наверное, это как-то коснулось творческой интеллигенции еврейской?

Что-то это прошло мимо меня.



А 52-й год, «дело врачей»?

Нет, ну, мы об этом очень хорошо все знали. Мы об этом все знали хорошо. Нет, мы следили за событиями, были, как говорится, с ними. Как говорится, с жертвами, но здесь…



Вы понимали, что это жертвы?

Ну, а как же! Ну, а как же!



Что это сфабриковано?

Ну, а как же! А как же. Мы знали, что это сфабриковано, мы все знали. Мы все знали. Быт. Я помню, когда отменили карточную систему, быт занимал очень нас студентов. Мы голодные были страшно. Мы сидели, а у нас там, давали по карточкам хлеб, на улице. А в классе, где мы сидели, с Гуровым занимались, окно выходило как раз туда. И вот, мы не могли сосредотачиваться. Вот мы сидим, и каждый раз кто-то выглядывает: привезли уже хлеб? А он говорит: «Нет, еще не привезли, спокойно». Страшные моменты были. Когда отменили карточную систему, ну, сахар… Так у нас Богдановский, он, кстати, живой еще, Богдановский. Слышали о нем, нет? Ефим Моисеевич. Он говорит: «Ну, как же так? Сколько мне положить ложек в чашку чая. Ра, два… Ой, я сбился со счета, начну сначала».



А смерть Сталина? Как восприняли в Кишиневе?

С радостью, с радостью, потому что у нас очень разговоры были серьезные, что уже готовы эшелоны, что нас будут всех туда, в Биробиджан перекидывать. И, кстати, так и должно было случиться. Я уже смотрела очень много хроники, после этого. Как это было. Вот была такая передача «Как это было». Да, так это и было. Да. С радостью. Ну, знаете.



А внешне как это все выглядело? Траур же был?

Да, внешне это был траур. Внешне это был траур. Были фанатики, которые считали, что без Сталина ничего не будет. Были, были. Но лично, вот я и окружение мое, мы знали, что нас должно ждать. Евреев, именно евреев. Для евреев это было хорошо, а для всех… Была масса фанатиков. Я и до сих пор считаю, что нельзя зачеркивать такую фигуру, потому что помимо всех этих черт, жестоких, которые ему были свойственны, он ведь сделал очень немало хорошего тоже. А может быть, не он сделал, может быть, другие сделали. Но, во всяком случае, есть такие вещи при Советской власти, которые сейчас пропали навсегда. Это бесплатная медицина, это бесплатное образование. Такие вещи, которые нельзя забывать. И забота о людях. Было это. Ну, а то, что Берия творил вот это вот, беспредел… Это, конечно, я думаю, все-таки, Сталина знал об этом обо всем. Он знал об этом обо всем. Да это было плохо. Это был фашизм. Это был советский фашизм.



А вы были комсомолкой?

Была, но в партию не вступила.



В каком году вы вступили в комсомол? В эвакуации? Не помните?

Ну-ка, в 45-м году, сколько мне было лет?



18.

По-моему, я уже была в комсомоле. Там, там.



Значит, вы еще в детском доме. В 14 лет обычно принимали.

Там. А в партию я не желала, нет, я не желала. Беспартийная.



Хорошо, тогда продолжим тему Сталина. А 56-й год, 20-й съезд, когда все это было разоблачено, об этом стали говорить. Для вас это было новостью?

Для меня это не было. Не было, потому что мы подспудно это все знали с Ефимом Марковичем. Это мы подспудно знали. Ну… ну, а потом начало все меняться, и опять меняться. Ну, не знаю, мы привыкли к этой советской жизни. Что касается духовности нашей, нас ни в чем не ущемляли, с Ефимом Марковичем. Мы ничем не были ущемлены. У меня такой вопрос. Знаете, есть такая национальная политика и национальные кадры, молдавские кадры, вам давали понять, что вы евреи, и?..

Знаете, если судить по тому, как ко мне лично отнеслись, трудно в это поверить. Потому что я именно при Советской власти, я получила Заслуженного деятеля искусств, я получила лауреата Государственной премии, я получила лауреата премии Крупской. Я получила государственную премию республики. Понимаете, трудно, понимаете, в это поверить. Значит, все-таки, все зависит от местных властей. Я не знаю, от чего это зависело. Все это я получила. Единственное, конечно, что мне очень сильно мешало, это была эпопея, когда люди начали уезжать в Израиль. Ну, и мои недруги, надо же учесть специфику моей профессии - было очень много завистников. Всегда.

Среди творческих людей…

Да. Много завистников, и они хватались за любую версию, лишь бы мне помешать. Мне очень трудно все доставалось, очень трудно. Во-первых, потому что было массы завистников. Во-вторых, потому что я женщина. Очень трудно. Мне пришлось очень много преодолевать препятствий, потому что вы знаете мужчин. Вы знаете их природу. Вот. Ну, а в третьих… Меня спасало то, что… моя непосредственность. Люди меня всегда считали очень хитрой, и когда я говорила «б», они считали, что это «с». А это было на самом деле «б». И они искали подтекст, и они действовали напротив, так, как было бы «с». И я проходила. Понимаете, вот такие вот вещи. Ну…



В консерватории антисемитизма не было?

В консерватории был. Вот, в Союзе не было. Это благодаря нашему председателю Загорскому. Его уже нет в живых, Василий Георгиевич.



Он был русским?

Он был русский. Он был русский, он знал… Он румынский русский был. Знал язык, все. Василий Георгиевич. Понимаете, у нас очень много было евреев в Союзе, и все евреи как-то… Он их принимал. И такая была атмосфера, была положительная, я бы сказала, что хорошая была атмосфера, творческая атмосфера. Много очень было композиторов евреев: и Шапиро, и Аранов был в свое время, тогда. Кто еще был? Федов был, Мулер был. Понимаете, вот это вот, евреи, в основном, были евреи. Молдаван почти не было композиторов тогда. Понимаете, вот так. А в консерватории у нас был, царство ему небесное, конечно, он плохо кончил, Суслик такой был, ректор. Сначала был Повзун, тоже собака хорошая. Потом был… потом был Гуров, но очень недолго. Потому что он очень хороший человек, ему трудно было… трудно было быть ректором. А потом пришел Суслов, но он, помимо того, что он был бабник страшный, ему казалось, что каждый педагог, он должен пройти через него. Если это не случалось, он…



Право сеньора.

Да. Если это не случалось, значит, все. Он притеснял страшно. И при Суслове я не получала доцентуру до пятидесяти девяти лет. Пока Суслов не ушел, пока не пришел Руснак, я сидела в преподавателях. В таком возрасте, с таким опытом. Так что, это было личное какое-то такое, знаете…



Злата Моисеевна, а вы сразу после окончания композиторского отделения начали работать в консерватории?

Да. Да.


Вы начали преподавать. И что же вы преподавали? Теорию музыки?

Я преподавала сначала все. Нет, теорию я не преподавала. Я преподавала сольфеджио, гармонию, анализ музыкальных произведений, читка партитур симфонических. Все. Композицию я не преподавала сначала. Прошло время, потом мне дали на пробу одного, потом другого. Потом, постепенно, освободилась я от сольфеджио, потому что у меня начался этот хронический катар, потому что все время поешь с ними. Потом старалась я от гармонии… Сейчас я что преподаю? Я преподаю сейчас композицию, оркестровку, инструментовку для симфонического оркестра, хоровую аранжировку, которую, я очень люблю.



То есть, вы преподаете до сегодняшнего дня?

До сегодняшнего дня.



Расскажите, пожалуйста, о жизни вашей семьи. Вот родился Левушка, подрос. Вы его отдали в детский сад?

Он был в детском саду. У меня даже есть фотография. Я не знаю, я ее отложила или нет. Да, я его отдала в детский сад. Он ходил у меня в детский сад. Я помню, мы даже принимали участие, у меня сосед был там, где мы жили на Ланкастерской, Гробоиз такой. Мы, значит, оделись какими-то сказочными персонажами, я и он, пришли к этим детям и устроили им встречу… Я помню это, да. Ну, потом он пошел в музыкальную школу.



Сначала в музыкальную, а потом в общеобразовательную?

И там же общеобразовательные предметы.



А, то есть, он учился в специализированной?

Да, он занимался все время в музыкальной школе, по фортепиано. Все годы. Там, где отец работал. Вот. Эту же школу он закончил. Он закончил эту школу. Он заканчивал школу, уже матери не было. Он был, кажется, в девятом классе, когда я потеряла маму. Маму я потеряла в 70-м году. Вот.



А какие отношения у него были с бабушкой?

Очень хорошие.



Они дружили?

Очень дружили. Да. Очень хорошие. Очень хорошие. Он их очень любил. А дедушку как он любил. Дедушк, он его называл, дедушк.



В детстве он его так называл, и потом это сохранилось на всю жизнь?

Да. Сохранилось навсегда. Он очень любил моих родителей. Вот. Ну, потом…



У него были друзья?

Да. Он очень компанейский был.



А вы любили принимать его друзей?

Всегда принимала, всегда принимала. И я очень любила, когда они все приходили. И до сих пор у него в Штатах остались двое друзей, они переписываются, перезваниваются. Да, он компанейский мальчик.



А какие праздники у вас были в доме после войны? Советские? Дни рождения? Собирались ли гости, друзья?

Дни рождения.



В основном дни рождения?

В основном, дни рождения.



Помимо того, что вы музыкант, вы были хозяйкой? Вам это доставляло удовольствие?

Слава Богу. К сожалению, я… Если хотите, я могу вам продемонстрировать. По кусочку фаршированной рыбы могу вас угостить. У меня как раз есть.



А мы не против.

Сейчас. Я прямо на хлеб положу, да?



То есть, вы любили готовить? Немножко расскажите об этом.

Я нет. Меня не учили готовить. Сказать вам откровенно…



Мне кажется, это передается…

Нет, я вам сейчас скажу, в чем дело. Меня не учили готовить, меня берегли, баловали. Но я ездила в Дома творчества. Я часто ездила в Дома творчества, потому что у нас дома не было тех условий, в которых я могла бы творить. А там я обожала простых людей. Я обожала простых людей там. Кухню. Вот, работники кухни, знаете, я их обожала, вот этих людей. Именно простых, мудрых. И вот, я часто была там гостем. Меня там учили, потихонечку.



На кухню вы приходили и общались?

Да, я приходила на кухню. «Да, Златочка, Златочка, вот это так, вот это так». Да. И там я общалась с ними. Ну что ж…



И там вы научились?

Там я научилась многому. Единственное, чего я не умею, это печь. Что, значит, не умею? Что-то я пеку, но это не талантливо. А готовить я люблю.



А вы знаете национальную еврейскую кухню?

Да, конечно.



следующая страница >>