Раз, раз, два, два, два, два… Сейчас, секундочку - korshu.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Раз, раз, два, два, два, два… Сейчас, секундочку - страница №1/4

Эсфирь Динер

Кишинев


Молдавия

Интервьюер: Наталья Фомина

Дата интервью: март, 2004
Кассета № 1, сторона А

Раз, раз, раз, раз, два, два, два, два… Сейчас, секундочку.

Я не знаю, что вам говорить.



Сейчас я все скажу. Сегодня 21 марта 2004 года, я беру интервью у Эсфирь Моисеевны Динер, Борисовны Динер. Представьтесь, пожалуйста. Скажите, где и когда и вы родились.

Я родилась 25 декабря 1925 года, в местечке Фалешты, Бельцкого уезда. В то время это была Румыния.



Вы родились в Румынии?

Да.


А что вы помните, о своих бабушках и дедушках? Давайте начнем по материнской линии, или, как вам удобно.

Скажу, моя мама она приемная дочь, потому что она родилась в многодетной семье. Единцы, город Единцы на севере Молдавии. Но там была многодетная семья.



А когда мама родилась?

М-м-м.


Сейчас вы не можете припомнить?

Да.


Ну, потом посчитаем.

Ну, ее родной дядя, это брат моей матери, жил в Фалештах. У него был один-единственный ребенок, мальчик. И он в школе, ну, заразился там, была эпидемия там, скарлатина, или что. Ребенок умер, врач сказал, что никогда детей не будет. Ну, они взяли, вроде бы на пару недель мою маму, трехлетнюю. И так она осталась у них, в Фалештах.

Там она даже в школу не ходила, учитель приходил, учительница приходила домой. И в гимназии она училась заочно, в Одесской гимназии заочно. Учитель, значит, был. Боялись в школу отпустить, чтобы…

Они уже были травмированы этой скарлатиной.

Да, да, да. Вот. И потом мама, значит, вышла замуж, в 18 лет. У нее уже был, значит, сын. Потом, значит, дочка родилась через пять лет, и через семь лет – я, вот, значит.



А вы не знаете, как звали настоящих родителей мамы?

Гутман.


Фамилия Гутман. А как звали бабушку?

Бабушку, Эсфирь, как я.



Бабушку мамы? Ну да, вашу…

Да. Мою родную бабушку. Это Эсфирь.



А дедушку?

А дедушку – Хаим.



А чем же они занимались?

Знаете, как в местечках там… Ну, приторговывали там. У них шестеро детей было. Там, возле дома, там у них, во дворе и корова была, и огородик, сад там был. И все такое… Вот, так вот кормились.



Вы там бывали, вообще?

Ну, я так, иногда там, летом, на пару недель. Но для меня родным был мой дедушка из Фалешт, который вырастил мою маму, понимаете. Я его считала умнейшим человеком.



А как его звали?

Иосиф Молдавер.



Значит, мамина девичья фамилия была Молдавер? Я имею в виду маму вашей мамы?

Да. Да.


Молдавер. Она вышла замуж за Гутмана.

Да, да, да. Совершенно верно.



По мужской линии фамилия сохраняется.

Да, да, да. Вот этот дедушка он был необычайно умным человеком. Так я была… Мы жили рядом, за стенкой, с дедушкой. Дедушка, вот это нас, частично, конечно, был… Вот папу сгубило то, что он был сионистом. Ну, в каком смысле, сионистом. Он еврейскую партию создал в 31-м, в 1931-м году. В Румынии. Но еще 28-го июня, 40-го года, Советская власть пришла. Но так как наш дом, был под одной крышей с домом дедушки, и получился большой, вот, дом. Так уже в августе месяце мы были изгнаны из дома, забрали вот, наш дом, а 13 июня, в ночь с 13-го на 14-е июня 41-го года нас забрали в ссылку. По дороге, 15-го июня, через два дня, отца забрали из вагона, и увезли его, мы не знали, куда. Всех мужчин, не только, вот это самое. Там была большая ссылка в Бессарабии тогда с 13-го по 14-е, точно так же между прочим, как в Прибалтике.



То есть, вас в Фалештах погрузили в вагоны?

Да, да, да.



В теплушки, я так понимаю?

Да. Совершенно верно. В товарные.



И повезли, и на какой-то станции забрали всех мужчин?

Около Тирасполя, не доезжая Тирасполя, значит, днем, переписали всех глав семьи. А ночью пришли, только читали по списку, и мужчины, значит, это, выходили. И все, мы больше их не видели. Мужчин увезли в Свердловскую область, в Ивдельлаг такой есть, Ивдельский район, Ивдельлаг. Вот. Больше мы их не видели. А нас увезли в Сибирь, в Томскую область. С матерями, это самое. Ну, там мы работали очень тяжело. Нас не пускали даже учиться. Началась война, как раз в 41-м году. По дороге нас застала. Вот. И нас не пустили, вот, учиться. Мы по 12 часов работали на лесопильном заводе, союзного значения.



Я прошу прощения, вы были одна у родителей?

Трое. У нас, у меня сестра была на семь лет старше, и брат – на двенадцать лет старше. Но они учились в Бухаресте, в консерватории. И они остались там, в Румынии, ну и там они, вернее, брат там и погиб, а сестра моя, она была в гетто, в Транснистрии, с мужем. Она потом вернулась из гетто, работала в Бухаресте в доме композиторов. И в 64-м году, в 1964-м году, она уехала в Израиль.



Пожалуйста, назовите их имена, и брата и сестры.

Сестра Сара, а брат Юзеф.



Сестра была замужем?

Да.


В замужестве ее фамилия?

В замужестве – Левензон, Левензон. Но когда, почему-то она оформила потом документы, когда уехала в Израиль, на отца, Динер. Знаете, на нас это так повлияло вот, гибель отца. Потому что 1-го ноября, 41-го года меня и маму. Маму испугало, потому что она каждые десять дней ходила, как и все матери ходили, вот это, расписывались, что мы здесь, что мы никуда не удрали.



Отмечались.

Да, отмечались. А тут, значит, вызывают и маму и меня. Вот. Мама испугалась, что-то. И, значит, поставили в известность, что вашего мужа уже нет. Четыре месяца его нет. Его расстреляли. И… Я стояла помню, около мамы, ну что я была, господи… Около мамы вот стояла, и я ей сказала… Вы еврейский знаете?



Чуть-чуть, идиш.

Да, идиш, да. Я стояла около мамы и сказала ей: «Данкен Гот». А этот офицер: «Что она сказала?» Мама была, окременела от этого известия, понимаете: «Ай, ерунда!» «Нет, что она сказала? Что она сказала?». Вдруг я что-то про отца, понимаете, народов сказала. Мама: «Ай, ерунда, сказала: слава богу. – Она, что, ему не родная? – Нет, родная». Он ко мне: «Почему ты так сказала?» Я, без хитрости, без этой говорю: «Он уже не мучается». Он так посмотрел на меня и говорит: «Змееныш!». Что я посмела вот так сказать. Ну, потом, в октябре месяце нас не пускали, вот, учиться. Мол, не для того приехали, чтоб учиться. Вот, мы, нас… Меня выбрали делегатом там, наши девочки, мальчики…



А много было детей?

Много, но я не могу сейчас вот уточнить.



Никого не помните?

Ну, Феня Зильберман была, я помню.



Тоже из Фалешт?

Да.


Ваша подруга?

Да, да. Учились вместе. Рая Березина, из моих подруг, с которыми мы учились вместе. Много было.



А в какой класс вы должны были пойти?

В девятый.



В девятый уже. 16 лет вам было, да?

Да, в девятый класс уже должна была идти, но не пускали. И меня выбрали кан… Делегатом.

Я один год всего по-русски училась. Мы же русский… Мы очень плохо по-русски.

А на каком языке вы говорили?

На румынском.



Румынский и идиш?

Да. А в школе, и в гимназии, на румынском, безусловно. И мы сразу должны были перейти на русский язык. Но я, значит. Мы зашли к коменданту. И я решила. Что нужно, знаете, своим оружием, его же оружием. Я говорю: «Чем мы провинились, что нам не разрешают завет Ильича выполнить?». А он говорит: «А что такое? – Учиться, учиться, учиться. Нас не отпускают с завода. Нам не разрешают учиться. Чем мы провинились? Мы пришли узнать». Ему нечего было нам говорить, он говорит: «Пошли». Пошли мы к директору завода, и он нас оставил в…



В приемной?

В приемной, и сам зашел. И директор на повышенных тонах говорит: «Их не для того приехали. Буржуйских детей не для того привезли, буржуйских детей, чтобы они тут учились. Война идет. Они должны тут ковать победу. Ну, комендант, если он на него повышает голос, он говорит: «А твоя Света, - там же поселок, все друг друга знают, - а твоя Света пошла вчера в школу? – Это было второе октября. – А главного инженера, -тогда был технорук, не главный инженер, - технорука Вася, пошел в школу? А главного бухгалтера Ирина, пошла в школу? Они, между прочим, комсомольцы. Они не должны ковать победу? А эти буржуйские дети должны для них, для комсомольцев, ковать победу? Они сегодня же пойдут в школу!» И директор, значит, закричал: «Если они самовольно уйдут, я их посажу в тюрьму!» Это был год тюрьмы за самовольный уход с работы. Директор, то есть, комендант, разозлился и говорит: «Ты их посадишь в тюрьму? Это мои рабы! Завтра же захочу, всех уберу с завода и пошлю в другое село. Куда-нибудь, в другое место». Он открыл дверь. «Я им не дам карточек, хлебную карточку!» он открыл дверь и говорит: «Ребята, вам хлебную карточку дадут в школе? – Да, дадут, мы узнали. _ Дуйте в школу. Сейчас же идите в школу. Но учиться только на «пятерки» - я узнаю!»



А что это был за комендант? Комендант лагеря? Комендант…

Нет, он комендант над высланными, над ссыльными. Это была комендатура. Мы к сельсовету не имели никакого отношения. Ни паспортов у нас не было, никаких документов. Нам только давали такую бумажечку, и на ней было написано имя отчество, год рождения, конечно, национальность, 5-я графа. И нам объявили, что 25 лет ссылки. И каждые десять дней, родители ходили, мамы ходили расписываться, это мы были несовершеннолетние, отмечаться, что вот, мы здесь.



Как категория эта называлась? Члены семей репрессированных?

Да.


ЧСР, по-моему?

Ну, я не знаю. Да, члены семей репрессированных. Да. Вот. У меня…



Эсфирь Борисовна, извините, вы так интересно начали рассказывать, у меня вот какой вопрос: А где вы там жили, в этом поселке? Как он назывался, в не помните?

Это. Почему, не помню? Поселок Могочино, Молчановского района Томской области. Вот.



Как вы там жили? Компактно?

Мы жили на квартирах у людей. Тоже у ссыльных, которые были с Украины, с России высланы, где-то, в 33-м году. Э-э-э…



В период коллективизации?

В период коллективизации. Были, значит, высланы. Ну и нас к ним в угол. Конечно, мы жили… Понимаете, у них были многодетные семьи, и мы им очень мешали, потому что мы жили в углу. Там очень трудно, очень трудно было.



Но вы с мамой были вдвоем?

Да.


Потому что старшие были в Румынии, папа погиб, а вы остались вдвоем.

Мы остались вдвоем.



А вы не помните, как звали этих хозяев, какие были отношения у вас с ними?

С кем?


С хозяевами вашими.

С последним? Мы с квартиры на квартиру, нас вот это самое… Последние хозяева у нас были хорошие. Мы только пришли. А было так, товарищ Сталин дал такую индульгенцию, что кто из бывших ссыльных во время коллективизации, если молодых людей брали на фронт, и они погибли, если кто-то из них погиб, так семью освобождали из ссылки. Значит, была одна Катя, наша хозяйка, с маленьким ребенком. Она была, ей было… Она была подростком, когда ее сослали. Потом она вышла замуж за молодого человека, а этот молодой человек ушел на фронт, и погиб. Она была счастливая, что вот, ее освобождают. И она, значит, оставила нам квартиру. Что значит оставила? Ну, у мамы там, она увидела что-то такое, колечко там, что-то такое на ней было. Мама отдала ей вот это вот все. Мама оставила (неразборчиво)… Ну, комнатка, русская печка, там все такое, сарай там.



А когда вас высылали, вам разрешили взять какие-то вещи, или только то, что было на вас?

То, что было на нас. Понимаете, они, значит, постучали ночью. В два-три часа ночи постучали в дверь. Открыли: двое военных и один из…



Местной администрации?

Из местных, как понятые. Понятые были. И подошли… Нас взяли на квартиру, нас же выгнали из дома. Взяли на квартиру две молдаванки, две сестры, и, значит, мне дали, родители дали мне комнату. А сами спали на кухне. Почему мне, принцессе, дали комнату? Потому что я училась в школе, русский язык я не знала, и… а там большое окно, учились мы. Очень много приходилось учиться. Вот. Так они на кухне спали, а я в комнате. Когда эти пришли ночью: «Э-э-э… встать!» Я спала. Я в ночной сорочке, понимаете ли. И вот так (показывает) обыскали. Я посмотрела: мама с папой тоже стоят, тоже вот, обыскивают, понимаете, вот. С постели встали. Вот. Сказали: «Двадцать минут на сборы, и выходить из квартиры!»



А в квартире был обыск?

Нет, ничего абсолютно. Все осталось! И квартиры им оставались. Все-все-все для них осталось.



То есть, вы в каких-то верхних вещах, в том, что смогли на себя надеть?..

Это было летом, 13-го июля. Что там на себя? Ничего на себя не надели. Но получилось так, что мы сутки стояли на станции в Фалештах в тупике. И там был мальчик, молдавский мальчик. Мой отец был в хороших отношениях с его родителями. А родители у него погибли, утонули, И бабушка пришла и сказала, вот это самое, там три мальчика. Это двое, что-то хотят работать, ну на земле, а этот старший все с книгами. Или он лениться - не хочет работать, или действительно, у него голова. Посмотрите, возьмите к себе. Значит, папа его взял. Нет, Петя он хороший мальчик, способный, и выучил. Научил его. Он стал бухгалтером. И утром, когда стал известно, что нас подняли, выслали, эта бабушка быстренько сварила курицу, послала с этим Петром, с этим мальчиком. Там разыскали нас, ну разрешали. Отец дал ему ключ от квартиры, там это самое, и сказал: «Петя, открой там шкафы, открой, возьми скатерть, там, простынь. Все такое, сделай пару узлов, что увидишь». Этот Петя, значит, взял, и так это все рукой, потому что все, что, все

что… ну знаете, в таком трансе. И когда мы прибыли в ссылку, люди там шутили, говорили там. Женщины, вот это, шутили, ну, говорили: «Мы в Сибири от жары не пропадем, у мадам Динер два веера». Он как взял, было два веера, страусовых. Один белый, один черный веер. И одно, значит, мамино платье, было такое длинное, бальное платье, вышитое бисером. Представляете, он так взял, что попало. Это нам в какой-то степени помогло, потому что их Ленинграда эвакуировался театр имени Пушкина в Новосибирск, или в Томск, я не помню уже, куда. Они искали реквизит для себя, они не успели. И они купили у мамы этих два веера, платье, бисером вышитое, там всякое такое.

Вот. Ну, вот, так и жили.



Мы сейчас заговорили о маме и о папе. Расскажите, пожалуйста, где они учились? Где они родились?

Понимаете, я, отец приехал, я не знаю, вот откуда? Брат у него был в Кишиневе, родной брат, в Кишиневе. У него, значит, было четверо детей: Три дочери, один сын. Между прочим, тоже люди, извините, что я так говорю, люди ненормальные. В том смысле, что дочь, вот эта самая, она, если вы слышали, был в 36-м году процесс над антифашистами. Так дочь моего дяди, она фигурировала в этом процессе, она была адвокатом. И она была заключенной.



А как ее звали?

Этя Динер. Этя Яковлевна Динер. Вот я не вижу, но вот здесь есть процесс над антифашистами. Видно?



Я потом посмотрю специально.

Да, посмотрите. Вот отсюда, вот это, и вот это немножечко.



А остальных детей? Ее осудили?

Да. В 36-м году ее осудили. Это был громкий процесс. Вот есть у нас Копанский, может быть, знаете?



Да-да, слышала.

Вот он знает об этом процессе. Был громкий процесс, военный трибунал румынский. Был громкий процесс, и даже из Франции приехали адвокаты, это в Европе, из Англии послали сюда. Здесь были забастовки. Громкий процесс был. Их присудили от трех до десяти лет. Давали им. Кому от трех до десяти лет. Главный над… был Петру Константинеску-Яш. Коммунист был, и остальные все были евреи – человек семь, вот это самое.



Там был один румын и евреи.

Да-да. Остальные…



Но они были в комитете?

Да, да, да, в антифашистском, потому что Гитлер. Это был 36-й год, а Гитлер-то пришел в 33-м. В Европе началось, и в Румынии тоже началось, кузисты, слышали такое?



Да-да-да.

Такое вот началось течение. Они собрались, как антифашистский комитет. И их поэтому арестовали. Вот. Кстати, мой дядя, брат моего отца жил…



Это вы имеете в виду дядю Якова?

Да-да-да. Я вам скажу, где он жил. Сейчас этот дом – театр «Лучаферул», знаете, где?



Угу.

Вот этот дом моего родного дяди.



Это его собственный дом был?

Собственный дом, но там…



Он был очень обеспеченный человек?

Понимаете, они были два, две семьи. Этот дом одноэтажный и полуподвал был. Я когда зашла, приехала сюда и зашла – они пол опустили. Немножечко ниже опустили, вот, пол. Вот, сцена должна ж быть выше. Там две семьи, родственные семьи, жили вот в этом доме.



Дядя и какой-то родственник?

Да, и родственники. Там их было тринадцать человек. Вот родственные, там две семьи родственные. Но, ввиду того, что моя двоюродная сестра Этя была в комитете антифашистов, так дядю моего в ссылку не взяли. Она тут осталась и ее родная сестра, вот здесь вот фотография, висит, родная моя, ее сестра, это двоюродная, значит, моя сестра, ее муж Гринберг. Это Этя Динер, то есть, нет Виктория Яковлевна Динер, это ее муж, Израиль Моисеевич Динер, это их дети. Она работала…



Это Этина дочь, или Этина сестра?

Этина сестра. Сестра.



Значит, у Якова, кроме Эти, еще была Виктория?..

Была Виктория, и была Маруся, была Мария. Значит, та уехала в 35-м году в Израиль. Тогда Палестина, Палестина была. И она замуж вышла и уехала туда. И был еще родной брат Семен. Он, ему подсказали, у него была, вот, девушка, ему подсказали, что их будут, что их должны арестовать, он тоже был в этом комитете, и он скрылся. И уехал с этой девушкой, Соней, они уехали во Францию. Он был инженером-химиком и работал на военном заводе в Германии. Когда немцы зашли в Германию, его, значит, арестовали, но он там играл роль. Видимо, он не выдавал там секрет этого военного завода. У них уже был маленький ребенок. Эта Соня и маленький ребенок. И генерал де Голль сказал, велел эвакуировать эту Соню с ребенком, ну, куда-то там в город, куда-то, это самое…

Потом, после войны, французская компартия дала образование, в Советском Союзе бесплатное образование, а там, как сейчас…

То есть, они оплатили образование?

Оплатили образование этого сына, этого Семена. Да.



А кто еще у папы был, кроме Якова?

У папы еще значит, были две сестры в Аргентине и одна сестра в Кенигсберге. Тогда Кенигсберг – Германия, сейчас это Калининград. Вот.



А когда уехали эти сестры в Аргентину? Примерно.

Совершенно…



До революции, после?

Наверное… Они уехали, они уехали, наверное, до революции.



До революции?

Да-да, да, в Аргентину, да.



И вы даже имен не помните?

Совершенно, поэтому… Моя сестра из Израиля, моя сестра родная, Сара, она после гетто приехала, она вернулась в Румынию, работала в Союзе композиторов в Бухаресте, и в 64-м году она уехала в Израиль… И оттуда, из Аргентины приехали какие-то там дети, там, внуки этих людей. И они встретились, сказал, что у нас есть фотографии ваших родителей. А у меня ничего нет, и у моей сестры – мы уже списались. Ничего нет, совершенно. И, значит, они, ее пригласили к себе, там она у них была в гостях, в Аргентине…



А когда все это было? Сара, когда ездила в Аргентину?

Она ездила в Аргентину, где-то в 60-х годах.



А когда она уехала в Израиль?

Она в 64-м году уехала в Израиль, ну, где-то в конце 60-х она уехала в Аргентину. Или в 70-м. Ну, что-то такое.



А до 64-го года у вас с ней была какая-то связь?

Абсолютно.



Никакой?

Никакой, нет. Нет, никакой связи.



А когда она нашлась?

Она нашлась… да, в 64-м году моя двоюродная сестра… Я, значит, ссылку с меня сняли в 56-м. Я послала, был адресный стол здесь, в Кишиневе, в Молдавии. Я послала, значит, я думала, вдруг кто-то вернулся после войны. Послала в адресный стол, что они жили на Фонтанной, 7, там, где театр «Лучаферул». Я ж не знала, где они, и, видимо, те передали. Я туда послала письмо: кто там проживает, и прошу ответить, я ищу таких-то, таких. И те передали в адресный стол, и адресный стол мне прислал бумагу, справку о том, что Этя Яковлевна Динер и сестра ее еще была жива.



Виктория?

Эта Виктория Динер, значит, живет. Еще тогда Этя была жива. Что они живут на Армянской, 29, квартира 26. Вот. И я, значит, им написала письмо. И она, значит, мне ответила, что вам, мы с ней на «вы» были. Что ваша сестра жива. Узнала, значит, в Румынии, что она жива, она работает в доме композитора. Там был кто-то из Кишинева, там был, и встретились там, фамилия Динер здесь есть в Кишиневе. Ну, в общем, так это мои двоюродные, и она начала с ними переписываться. И… переписываться, знаете, и она мне только написала: поезжай в Москву, там мои соседи работают в Румынском посольстве, в Москве, в гостинице «Пекин», они тебе все расскажут обо мне, где я и что я. Они мне и рассказали, что она работает в Доме композиторов, и все такое. А потом, в 64-м уже, в конце, она, значит сказала, что я еду, муж у нее умер, что я еду в Израиль. Вот.



А дети у нее были?

Нет, детей не было.



А она была музыкантом или теоретиком музыки?

Я, знаете, я не знаю. Но дело в том, что она в Израиле не была уже музыкантом. Потому что ее хотели послать в музыкальную школу в кибуц какой-то. Она сказала: «Я всю жизнь прожила в Бухаресте, чтобы вот, в деревне…» Она пошла работать в ресторан, ну она кем-то… Ее хотели, значит, официантом. Она сказала: «Нет, не пойду я в зал, чтобы меня видели. Я буду посуду мыть. И со временем я узнаю, куда. Как мне устроиться на работу». Вот. И они там узнали, что она знает семь иностранных, семь языков. Она знала прекрасно… Она училась в Бельцах в еврейской гимназии. Она знала иврит, знала идиш, она знала французский. Я должна сказать, кто учился здесь в советской школе, извините меня. Но гимназия – это ни в какое сравнение с советской школой! Она, если мы учили французский, немецкий, мы его знали действительно. Но я еще только четыре класса успела. Четыре начальной, четыре гимназии. А она окончила гимназию. Так она знала еще и французский, немецкий, она знала латынь. Ну, латынь – это мертвый язык. Значит, это, она знала английский. Ну, этот английский, она уже там, в Румынии, ей нужно было. Вот. Что они ее взяли. Там нам нужна телефонистка на международной линии. И там, за какой-то месяц, ее там учили, там где-то, что-то. Они ее послали в Мюнхен, на шесть месяцев, на повышение, там что-то там, квалификации. В общем, она вышла на пенсию заместителем начальника отдела Министерства связи. Она ничего общего, там в Израиле уже с музыкой…



Не имела.

Абсолютно ничего не имела. Там квартира. Я сейчас, последний год, последние года полтора не имею от нее никакой связи. Никакой… Она написала, у нее был сильнейший инсульт. Ну, представляете, если я «девочка молодая», если я 25-го, она 18-го года рождения.



Она уже очень взрослая.

Вот. Я не знаю, что там. Надо мне вот как-то разузнать. Как там она.



А Этя была осуждена или оправдана?

Нет, она была осуждена, она сидела в Дофтане, там, в Румынии была эта политическая тюрьма Дофтана. И она приехала, можно сказать, без почек.



Эта тюрьма была в Бухаресте?

В Бухаресте. Да, да, да, Дофтана. Вот, она была там…



Сколько она сидела, вы не помните?

Вы знаете, я не могу вам сказать.



Но несколько лет?

Да, несколько лет она сидела, пока ее освободили, вот, из Дофтаны. У нее семьи не было, потому что жених сказал: «Мне нужна жена, а не политический деятель. Вот. И мать моих детей, а не политический деятель. Я – семейный человек».



Хочу быть семейным человеком.

Да, действительно, так. Мой отец… Погодите, я… (достает книгу) если вам не трудно, откройте 376-ю страницу, по-моему, 376-я страница.



Кем работал папа?

У отца было два склада на вокзале, в Фалештах, там люди, значит, зерно оставляли, и там продавалось зерно. Это… Он назывался банкир, но он… Была касса взаимопомощи такая.



В Фалештах?

Да, в Фалештах. Давали, значит, деньги… ну, кому там нужна, значит, помощь на время или как-то, что-то. Его там называли банкиром поэтому. А так никакой там ни банкир, и все такое.



А что у вас за дом был в Фалештах?

Дом в Фалештах – одноэтажный. Одноэтажный дом, у дедушки было четыре комнаты в этом доме, чтобы она, когда вышла замуж, не уехала, не ушла куда-то далеко, построили дом в продолжение дома дедушки. Точь в точь такие же четыре комнаты. У нас, значит, у моего отца с матерью было трое детей, значит, нас было пятеро. И дедушка с бабушкой – было семь человек в своем доме. И когда дедушка с бабушкой умерли в 39-м году, слава Богу, они не дожили до Советской власти. Чему я очень рада, кстати. Э-э-э… Они… Этот… Мама сказала, что она дом не продаст, потому что трое детей, кто-то останется.

…………………………………………………………………………………………………..

Вот, в этой книжке, на последней странице, разрешите мне, я вам покажу. Не надо все тут, тут его сильно вот хвалят. Было издано…



А что вы можете рассказать о папе? Что написано в этой книге?

«Разумеется, Борис Динер не обходил стороной и бело-голубую копилку Коем-Каремет, он и в нее вносил свою немалую лепту, считая, что обязательно нужно строить свой еврейский национальный очаг. В то же время, пока мы жили в разных странах, надо было, по его мнению, всеми средствами бороться за наши права, чтобы нас, евреев, не унижали, не дискриминировали. Сосед Динера, Ицик Бух, думал, что это можно делать состоя в партии либералов, другой фалештянин, Абрам Бельчевский, считал, что лучше бороться за еврейские дела в составе национал-сионистской партии. Борис Динер был уверен в другом: никто не сможет так твердо и надежно отстаивать интересы еврейского меньшинства в Румынии, как сами евреи. Он и стал одним из создателей, а затем и руководителей, еврейской партии Румынии. И в 33-м году новая партия выступила на парламентских выборах своим списком. Борис Динер в этом списке был третьим, и ему не хватило нескольких считанных голосов, чтобы стать депутатом»



То есть, он хотел стать депутатом Румынского парламента?

Да, в еврейской партии.



От еврейской партии. Расскажите, пожалуйста, о бабушках…

Одну секундочку.

«Прихода Советов, этих искателей правды и справедливости, Борис Динер не испугался. «Если они действительно, люди порядочные, - думал он – то ему с ними даже по пути». Потому что всю свою жизнь, он ничего так не жаждал, как справедливости. Действительно, кого он на своем веку обидел, обманул, кому он отказал в помощи? Получив от самого себя отрицательный ответ на каждый из этих вопросов, он не собирался вместе с женой и младшей дочерью, и не переправился через реку Прут, вмиг ставшую границей, а остался дома, в Фалештах. И началась в семье трагедия – одна за другой».

Каждый день молился. То есть мой дедушка, дедушка.



Как его звали?

Иосиф,


Иосиф?

Иосиф Молдавер. Он очень… Знаете, он умнейший, умнейший человек. Это, я в своей долгой, можно сказать, жизни, я не встречала такого мудрого, именно мудрого человека. Так как я была младшей в семье, вот. И там, в семье и без меня хватало, то со старшими, другой раз… Так… Меня не очень-то принимали во внимание. Мне все было нельзя, а им все было можно, они уже взрослые… Так я всю мировую скорбь несла к деду. Он меня сажал, значит, на колени, и он со мной разговаривал, как со взрослой. Понимаете.



А как дед выглядел?

Он был высокий, широкоплечий, но не толстый был такой, широкоплечий, c большой белой бородой. Мудрейший, мудрейший человек!



А как он одевался?

Вот, в еврейский такой, понимаете, длинный вот…



Сюртук.

Длинная такая вот одежда. Эта самая, вот. Каждый день он молился, надевал, значит, это…



Талес.

Твиллин, талес. И это я…



Дедушка, наверное, ходил в ермолке?

Всегда. Да, да. Был один, вот. Был один случай, если можно, я расскажу о моем дедушке.



Пожалуйста, пожалуйста.

Моя мама очень хорошо вышивала, пела хорошо и вышивала изумительно. Мой национальный костюм… В школе у нас, значит, национальный костюм, обязательно. В смысле, когда вечер там какой-нибудь, когда, как по-советски говорят, утренник там в школе. Поют, танцуют, стихи там читают. Я читала стихи. Вот. Обязательно было нужно в национальном костюме. Он похож на украинский. Ну, вы знаете, такой же, как украинский, молдавский национальный костюм. Мама сшила мне шикарный костюм. Это был лучший в школе. Вот. И у нас в Фалештах был один богатый человека, как по-нынешнему говорят, миллионер, или там это… У них была девочка, Аннушка, она косоглазенькая, в то время, наверное, операций не делали. И вот на утреннике, значит, я пришла. Не успела я прийти, и учительница, видимо, там ей давали, ну взятки… В общем, подарки ей давали родители этой Аннушки.



Подарки.

Очевидно так. Наверное. Так, не успела я прийти, и учительница быстренько, я была в первом классе, схватила меня за руку и эту Аннушку и, буквально, поволокла нас в пустой класс. Сказала этой Аннушке: «Раздевайся!» И начала с меня срывать, буквально, срывать, это ж надо пояс, вот, снять, кофточку, юбочку, и все такое. Быстренько. И это на нее надеть вот это вот все. А я осталась в рубашонке, как Золушка, не понимая, в чем дело. И она ей сказала, как выступишь, споешь, моментально вернись. Значит, я, когда она вернулась, она быстренько, так небрежно меня одела, потому что время поджимало, понимаете. Тут у меня банты были, тут косички такие с бантами там… Когда она меня одела, и так это небрежно, это я должна была читать басню. По-румынски называлось это Антон Паннет – автор, «Кыце плате мате кетынде» Вы этого не понимаете? Ну, я скажу, смысловой перевод: «Протяните ножки по одежке». Вот. Вот такая вот басня. Когда я только вот успела сказать, банты эти у меня развязались, этот вот… И я чувствовала, что я выгляжу нелепо. Смешно, что так это на мне все это самое… Я забыла, так растерялась, что я забыла все, что я хотела читать. Повернулась, расплакалась и ушла. Как же я в таком виде, в таком этом самом, неприглядном. Вот. Я пришла домой, моя мама уже, конечно, знала, кто-то ей донес. И она кипела. Но у нас не было принято при детях говорить плохо о взрослых, но она была… Я начала ей жаловаться, я хотела, чтоб меня пожалели. Вот она говорит: «В другой раз будет лучше». Вы понимаете. Но она не так, не пожалела. Мне было обидно, и я пошла к дедушке. Вот. Дедушка, значит, посадил меня к себе на колени, и, значит, говорит. Ты не сердись на учительницу. Она неправильно сделала, конечно, но понимаешь, Аннушка косоглазенькая девочка, а ты у нас хорошенькая. Она хотела, чтобы она тоже хорошо выглядела, все. А твой костюм лучше. Она хотела хорошего и для Аннушки, и для тебя. Ты не сердись ни на Аннушку, ни на учительницу. Вот. Я начала жаловаться деду: И дома так плохо, и мама меня не пожалела. И вообще, всем старшим и брату, и сестре, им все можно, а мне все нельзя. И как жить? Как жить на свете, когда я меньше всех, все мною командуют и мне все нельзя. И даже учительница, ни за что, она же ни за что, меня наказала. И дедушка мне сказал: «Я знаю, как сделать. Но ты должна мне дать слово, что ни мама, ни папа, ни бабушка, ни самая лучшая твоя подруга не узнают о том, о чем мы с тобой договариваемся. Если дашь мне это слово, то я тебе скажу, научу, как надо жить». Я дала твердо, значит, слово. И он мне говорит: «С сегодняшнего дня, все, что произойдет в школе, в классе – все должно тебя касаться, ты должна знать все назубок, даже то, что другие рассказывают. Абсолютно все ты должна знать. И то, что случилось с этим стихотворением, я тебя спрошу: ты знаешь «Татул ностре». Татул ностре – это по-русски «Отче наш». - Я говорю, как же не знать. Каждое утро уроки у нас в школе начинаются с «Отче наш». Как же, «Отче наш» - обязательно знаю. - Ну-ка расскажи. - Я ему назубок. – Когда ты ложишься спать? – Я говорю: В девять часов. Не может быть разговоров – у меня отец был очень строгим. – А если я приду в 12 ночи, разбужу тебя: Фирочка, скажи мне «Татул ностре», «Отче наш»? Ты расскажешь? – Конечно. – Значит, если бы ты знала назубок это стихотворение как «Отче наш», ты бы, пускай бантики, значит, упали, но ты бы так отчеканила, ты бы так рассказала стихотворение, чтобы все бы заслушались, и не посмотрели бы на тебя. Значит, ты тоже виновата, не только учительница и не только вот, Аннушка». Вот.
Кассета № 1, сторона В

Продолжайте, пожалуйста.

«Ты все должна знать на оценку «десять». У нас оценка «десять»



Десятибалльная.

Десятибалльная система. Все. «И в конце года учебного я приду к вам в школу, и мы посмотрим, на чьей голове будет лавровый веночек». У нас премиантам, веночек, значит, на голову награждали. Лавровым веночком у нас в школе. Я!.. «Но никто, ни папа, ни мама, никто не должен знать, что мы с тобой договорились». В конце года, конечно же, на моей голове был лавровый веночек. У нас там, в Румынии, в то время был журнал «Детское утро». «Деминяце копилор» - детское утро.



Деминяце?

«Деминяца копилор» – это «Детское утро». И с 1-го июня до 1-го сентября были вкладки в этом журнале – четыре листа с фотографиями, такими небольшими фотографиями, премиантов, первых премиантов всей Румынии, всех школ, всех начальных школ. Значит, небольшая фотография, внизу фамилия, имя, школа и город. Конечно, я фигурировала каждый год, в этом… была, значит, моя фотография. Моя фотография была.



Это еще в начальной школе, да?

Да, конечно. Дед, у меня с дедушкой был такой разговор. Договор такой, значит, был. И, значит, когда, когда я первый раз получила вот этот вот, стала премианткой, он меня посадил на колени. Вот послушайте. И говорит: «Теперь слушай меня. Ты стала премианткой. Теперь слушай меня внимательно. Помнишь, напротив нас был пожар?» Действительно, сгорело несколько домов. Знаете, одноэтажные дома… «Люди, - говорит, - остались без жилья. Это может случиться. У кого-то украли или потерял деньги, кошелек с деньгами. У тебя, вот, несправедливо, сняли с тебя костюм, конечно, несправедливо. Можно раздеть. Все в жизни может случиться. А то, что ты положишь вот сюда, - и показал мне на голову, - вот это остается с тобой на всю жизнь. Этого, никто никогда и ни при каких условиях у тебя не отнимет». Вот скажите, не мудрый ли человек?



На редкость - мудрый!

Вы знаете, вот он тогда, когда я получила первую премию, и чтобы каждый год, и сколько ты будешь учиться, ты должна быть премианткой. Но любовь иногда делает человека немножечко глуповатым. Когда я была во втором классе, и там, значит, было написано не Эсфирь Динер, вот это самое, фотография. А было написано Елена Динер. Мой дед был в трансе: «Как это так!» И он потребовал у моего отца, чтобы тот написал гневное письмо туда, в редакцию, и чтобы те написали опровержение. Вы ж понимаете!



Совершенно прав был, по-моему.

Так дедушка, то есть мой папа, сказал: «Ладно, не будем». Но папа дал мне аванс: «Вот, в следующем году, когда Фирочка будет премианткой, в третьем классе. А она у нас обязательно будет премианткой. Вот я заранее напишу туда письмо, чтобы они больше не ошибались». Но дед мой был необычайно мудрым, мудрым человеком. Почему я скажу, что дед мой был необычайно мудрым человеком. Вы знаете, что такое Ханука?



Да, конечно.

Знаете.


Расскажите, пожалуйста, как вы праздновали.

Вот, я вам скажу, вот, одну вещь. Мне до сих пор как-то… Вот. Мне родители дали деньги…



Ханукальные.

Ханукальные, да, а как же. Я, значит, с этой такой радостью, пошла к дедушке. Дедушка по мне увидел, что я, значит, при капитале. Он посадил меня на колени, и говорит: «Тебе родители дали деньги ханукальные? – Да, конечно. – И что ты купишь?». И я ему стала рассказывать, что куплю такие-то конфеты, У нас, значит, напротив была кондитерская. Вот такие конфеты, такие конфеты, пирожное такое и другое. Там вот это куплю, вот эти конфеты… Все стала ему перечислять, что я куплю. Он говорит: «Мы с бабушкой тоже дадим тебе ханукальные деньги. Скажи, а ты знаешь, что есть дети, у которых нет бабушки, дедушки, нет даже отца и матери? Знаешь ты таких детей. – Знаю. Как называются такие дети? – Это сироты. - Значит, если у них нет папы, мамы, бабушки и дедушки, значит, никто им не дает этих денег? И они этого всего не смогут купить. Что ты вот мне сейчас перечислила. Вот мы с бабушкой тоже должны тебе дать деньги. Что ты на них купишь?» Ну, я опять начала перечислять, насколько мне моей фантазии хватало: что такой-то шоколад, такой-то там это… «Скажи, а ты это с удовольствием будешь есть, тебе все это полезет в горло? Зная, что есть дети, у которых ничего нет. Тебе, совесть позволит? Полезет тебе в горло?» Я говорю: «Нет, дедушка, не давай мне денег, не давай. Давай этим детям. – Нет, говорит, - я не имею права. Ты моя внучка, я обязан тебе дать. Вот. И бабушка тоже. Вот, значит, коробочка. Ты положи часть из этих денег, что я тебе дам с бабушкой, ты часть денег… - Я все положу». Он давил на совесть, понимаете?

«Ты часть денег, все не надо, а вот часть денег положи в пользу тех детей, у которых нет родителей, которые сироты. Чтобы они тоже кушали, что-нибудь, какие-то сладости. Или купи, что им нужно. Тогда ты уже со спокойной совестью будешь кушать свои конфеты, и шоколадки и все такое». Скажите, это ли не разум, и это ли не воспитание.

Скажите, а у вас была ханукия? Вот вы помните?

Э-э-э… У меня и сейчас есть.



Нет, меня интересует ваше детство.

Конечно.


И кто зажигал?

Зажигали родители, родители зажигали. Малая была. Зажигали, вот, родители. У меня и сейчас есть, кажется, на кухне. У меня сейчас есть. Зажигали, вот, родители. Каждый день зажигали по одной вот свечке. Зажигали обязательно. И м-м-м… каждый… Да, мой дедушка. Каждую пятницу мама зажигала свечи.



В Шаббат?

Да.


Сколько свечей?

Две свечи. И в школе, когда я была в первом классе, в школе мне сказали, что если проведешь пальцем по пламени свечи. Только не держать, не держать палец, но проведешь пальцем туда и обратно, хоть десять раз – не обожжешься.



Имеется в виду ханукальная или шабатная?

Нет, шабатная. Не обожжешься. Только не держать, а вот провести. Ну, как вы думаете? Надо… Это ж любопытство, надо провести этот эксперимент. Я пришла домой и дождалась пока мама, значит, зажгла, и ушла на кухню. Я встала, и начала водить пальцем, пальцем, значит, по пламени свечи. Но я шестым чувством, что что-то, где-то не так… Я оглянулась – мой дед стоит. Он стоял в недоумении – что я делаю. И я, когда его увидела, я говорю: «Дедушка, я виновата, накажи меня! Накажи, я виновата, я знаю, что этого нельзя делать. Я не знала, что ты это видишь. Накажи меня». И дедушка мне сказал пару слов: «Ты не бойся того, что я вижу, а ты бойся того, что Он видит. А он все видит».

Знаете, я уже теперь старуха, и я помню, что дед мне сказал: «Ты не бойся того, что я вижу, а бойся того, что вот он видит».

А Шаббат вы все вместе отмечали?

Да.


Дедушка к вам приходил, или вы ходили к деду? Как было заведено?

Нет, дедушка с бабушкой они приходили, потому что тут и дети, тут и все. Они…



Они к вам приходили.

Они вот, к нам, значит, приходили и…



А в синагогу ходили?

Дедушка? Регулярно ходил, честно скажу. А родители, они только по праздникам ходили в синагогу. У нас там напротив была.



А сколько было синагог в Фалештах?

Две синагоги, насколько я помню.



А чем они отличались друг от друга?

Ну, эта наша, где мои родители ходили, напротив нашего дома. Вот, центральная, вот, вот, синагога. Она была.



И еще была где-то на окраине?

Да. Еще вот на окраине была. Но это была центральная синагога. Кстати, в этой книге есть.



А Песах, как вы отмечали, как готовились к Песаху?

К Песаху. Я скажу. К Песаху, значит, э-э-э… ходили с дедом на речку.



Это вы?

Да.


Или все дети?

Дети, ходили, вот, на речку, и вытряхивали, значит, все карманы. Все, что там есть. Дедушка нам объяснял, что это, вот все грехи, там, это самое…



Это грехи вы вытряхивали?

Да. Грехи, вот, вытряхивали. И была отдельная посуда. Вся посуда, которая ежедневно, которой ежедневно пользуются, эта посуда, значит, убиралась. Во-первых, полная уборка, генеральная уборка была. И была отдельная совершенно, в отдельном шкафу была пасхальная посуда. Вот.



Она хранилась в шкафу или на чердаке?

Гм-гм…


Вы не помните?

Я, вот, не помню. Знала, что, вот, отдельно.



Но откуда-то ее доставали?

Да откуда-то ее доставала мама. Вот, отдельная посуда, какая-то с розовой там… С розовой каемочкой, это я помню вот это самое. Это была отдельная посуда, совершенно. Вот. И мы кушали только мацу, мама делала латкес из мацы, в общем, все делала, все как надо.



А вот хомец вычищали?

Хомец.


Или говорят хамец?

Да-да-да.



Некошерное, квасное.

Да, да.


И как это делали?

Вот это я не помню.



Ну, наверное, дед это делал?

Да, дед, очевидно, делал. Я не помню, как это делал.



А кто проводил Седер пасхальный?

Отец.


Отец.

Отец проводил, вот, седер. Делал, отец проводил, вот, седер.



То есть, вся семья садилась за стол?

Да вся семья садилась за стол, и он проводил, вот это самое.



Вы что-то помните? Четыре вопроса?

Фир кашес, называлось.



Фир кашес, да. И кто задавал?

Фир кашес, это самое.



Наверное, брат?

Брат, конечно, задавал фир кашес, да. Помню, но знаете уже…



Я понимаю, да. Но все равно, какие-то отголоски остались?

Да-да-да. Безусловно, безусловно.



Наверное, прятали кусочек мацы?

Да, кусочек мацы, его надо было найти. Тот получал, за то, что, вот, нашел это все… Это я помню. Я даже помню Симхас-Торе, я помню. Да… Я помню, маленькая была, в красном бархатном платье, белый воротничок и флажок такой вот был, деревянный флажок.



На деревянной палочке?

Да, на деревянной палочке, и заостренный конец и в конце, значит, яблоко. И внутри, значит, такая дырочка, значит, в яблоке, и свечка



Туда ставили свечу?

И туда ставили свечу. Я, вот гордая, вот такое вот, нос кверху, ходила. Это мы напротив…



Синагоги?

Синагоги. Ходила, переходила через улицу с этим флажком. Туда, значит, в синагогу. Целовали Тору, вот это я помню. Вот это все, вот, целовали Тору.



А свечечку вы потом зажигали? Или как?

Я…

Этого не помните?

Не помню.

А суку строили? Шалаш строили?

Да, да. Во дворе. У нас большой двор был. Большой двор. Строили, значит, шалаш и… обязательно во дворе.



Вы все вместе, с дедушкой и бабушкой?

Да, да строили во дворе, обязательно.



А Пурим?

Ну, Пурим.



Тоже веселый праздник.

Пурим – это очень веселый праздник, конечно, с переодеванием, там, это самое… Веселыми песнями и все такое… Мой самый счастливый Пурим…



В жизни…

В жизни – это был в одна тысяча 53-м году, когда Сталин умер.



Совпало тогда?

Совпало. Совпало. Этот день совпал. И по радио, у нас тарелки были такие, знаете, раньше?



Черные?

Да-да-да. В бараке. Я в лагере сидела за побег с места поселения. Я бежала с поселения.



Когда вы убежали?

Я, в 44-м году, убежала.



А мама?

Мама осталась. Ну, не я одна из молодых, мы, так, по очереди… убежали. Раз мне не разрешили учиться ехать, ну какую-то специальность… Двадцать пять лет!..



Вы окончили школу к тому времени?

Да. Я окончила школу, и сказали, через три дня прийти… Да, сказали… Каникулы там были какие-то там… Я сделала копию с аттестата и послала в город Томск и в город Новосибирск, в медицинский институт – папа очень мечтал, чтоб я была врачом. Или адвокатом. И послала в медицинский институт и в Новосибирск, и в Томск. Пришел вызов и из одного института и из другого. Я пошла к коменданту с вызовом. Вот, вызов из Томска, из Новосибирска, прошу прощения. Он взял этот вызов, порвал на кусочки, и бросил, значит, в мусорное ведро, и сказал: «Через три дня на лесозаготовки, никакой учебы, никакого ничего!»



А это, я прошу прощения, был все тот же комендант?

Нет, это был другой комендант.



А вы не помните имя того, первого?

Естественно помню, естественно. Хорошего человека… безусловно.



Не грех и помянуть.

Что вы! На всю жизнь. Мухамадьяров, он был татарин. Мухамадьяров. Исключительный человек. И, конечно, на него написали, и его вскоре уже не стало. Куда делся – неизвестно.



В каком он был чине, вы не помните?

Нет.


Неважно, это неважно.

Да. Комендант был.



И этот был?..

А этот был новый, и был, конечно, энкаведист такой… Вот. И я, в течение этих трех дней, удрала. Как раз случилось так, - это очень редко в Сибири, чтобы сентябрь был теплый, и первые дни октября были теплые. Это очень редко, но бывает. Нас караулили. Там железной дороги не было, а только река – Обь. И по этой реке курсировали вот эти пароходы, значит, ходили. И пароходы, которые ходили на север, те не проверялись, а те – на юг… Для нас, например, Новосибирск был юг. Те, которые, значит, ходили на юг, те караулили, чтобы мы не убежали. Но так как я была, в какой-то степени, девочкой не очень глупой, так я одела, там, босоножки, взяла две пары белья, два платьичка и летнее пальто, у меня там было и косыночка шелковая. Вот. И… она мне дала, мама... у нее был, значит, кулон золотой с … там были часики



Медальончик-часики?

Да-да-да. Медальончик, часики швейцарские. Она сказала, как приедешь, моментально это продай и купи себе что-нибудь на ноги. Ну, что-то теплое – зима на носу. Что-то теплое надо. Вот. Я, значит, села на пароход, который идет на Ледовитый океан, туда, значит, на Север. На другой пристани пересела на другой, значит, пароход, который идет уже в обратную сторону. А там какие-то цыгане проворовались, и, не знаю, в общем, был обыск. И случилось так, что я в каюте была одна, и зашел какой-то офицер молодой.


Энкаведист?

Энкаведист, значит, и он увидел, что у меня из багажа, только один мой аттестат зрелости, больше у меня ничего нет. Вот. И он сразу понял, кто я такая. Что я беглая. Моментально. «Через два часа, я тебя сдам, значит, коменданту». Я взяла и посмотрела на часы: сколько мне жить осталось. Я решила, нет, я брошусь, потому что тот меня сгноит. И он увидел эти часики, так заинтересовался. И у меня хватило ума – я сняла сразу цепочку, положила ему на ладонь, отдала. «Ой, я же, – говорю, - еду учиться, вы видите, у меня вызов есть, правда, из Томска, до Томска». Он говорит: «В Томск не сметь, там, говорит, облава. Спрячься, как мышка в норке. В Новосибирск, в Новосибирске выйдешь». Вот. Я до Новосибирска уже, значит, доплыла и вышла. И там, ни копейки денег, конечно. У меня драгоценности этой нет, и ничего нет. И куда деваться – не знаю. А вызова… Ни документов, ни паспорта нет. Война, 44-й год. Паспорта нет – это самое страшное. Мне это было страшнее, чем деньги все. Я б пошла полы мыть, что угодно, был бы паспорт. Я беглая, вы понимаете. И я прочитала там, в Новосибирске… Там в Новосибирске изумительный вокзал – он считался первым по Союзу. Потом уже Харьковский стал первым по Союзу. И было написано что-то на стенке. Что объявлено, значит, курсы, краткосрочные курсы для медсестер, для отправки на фронт, и адрес. Я думаю: «Годится, там меня не спросят ни документов, там меня ничего»… Узнала, какой трамвай и все такое, там меня ничего не спросят, лишь бы мне дали место, где спать и кусок хлеба. И все, мне от них больше ничего не надо, а там, что Бог даст. Я, значит, поехала туда, и там был майор медицинской службы – женщина. Она на меня посмотрела, я, видимо, чем-то отличалась от местных, там, это самое. Не знаю. Я сказала, что я эвакуированная. Это было, знаете, вполне ко времени. Да, правдоподобно, что у меня ничего нет. Погибли мои. Я говорю: «Мне здесь надо будет ночевать где-то». Она говорит: «Пошли ко мне домой, у меня будешь ночевать». Я пошла к ней домой, там у нее дома была дочь-фармацевт, и маленький мальчик Валера, трехлетний.



Это сынок ее был? Сын, сын ее был?

Внук. Потому что это дочка была и маленький мальчик, этот самый. Вот. Ей нужна была нянька, короче говоря. Зачем ты пойдешь на эти курсы, не надо. Ты побудешь у меня. А я к тому, что мне же паспорт, мне надо легализоваться. Прописка, паспорт. Самое главное при Советской власти – это был паспорт и прописка. Да ладно, ты поживи, и это самое. Ну, я живу день, два, три, а там получилось так, что зять у нее был в этом самом… э-э-э… В госпитале, ранен. Там был день рождения, там это, ее дочери. Он пришел с двумя товарищами. А чем угощать? Там картошка отварная, капуста и сало. И, значит, он говорит: «Мама, хорошее, вкусное сало». Ну, я тоже ела – голодная. «Вкусное сало». А второй говорит: «Моя мама сало делает с чесночком». А третий: «А вот моя жена сало делает»… Если бы они не говорили про сало, я бы съела, заела этим, капустой кислой, и все бы прошло. Голод не тетка, знаете.



Да.

Но когда: Сало, сало, сало кругом, мне стало дурно. И, значит, я поднялась быстренько и пошла. А врач, майор медицинской службы, она пришла, подошла ко мне: «Что с тобой, ты в положении?» А я не поняла этого слова. Ну, я то знала, по какой технологии дети происходят, понимаете ли. Вот. И знала там слово беременный, слышала.



Терминологией не владели.

Да. А «в положении». А что это такое – положение? Она мне популярно объяснила. Я ей сказала: «Как я могу быть в положении, если я не замужем?» Она вечером сказала этой дочке: «Где она воспитывалась? Семнадцать лет девчонке. Где она воспитывалась, что она не понимает, как можно быть в положении, не будучи замужем?» «Ну а почему ж тебе стало плохо? – Я – еврейка, а у нас не принято, у нас не кушают сало». Когда они все начали говорить про сало, а я уже съела кусочек, мне стало, вот, дурно. И поэтому… Я человек впечатлительный.



И что она?

Она говорит: «Какие вы фанатики. Вы евреи. Какие вы фанатики». Ну, я, значит, пожила у нее, я вижу, что она не собирается меня прописать. И никак я не могу получить паспорт. Прочитала там, в газете, что Новосибирский индустриальный техникум объявляет дополнительный набор. Там солдаты были раньше в этом здании, а так как уже 44-й год, войска идут на запад. Значит, солдаты оттуда ушли, и этот техникум перешел снова на место и объявлял дополнительный набор. И надо по-быстрому. И я туда пошла. Меня с одним моим этим аттестатом не спрашивая паспорт, меня, значит, это самое. Взяли.



Приняли.

Приняли. Я, значит, через несколько дней зашла в продуктовый магазин, я не помню зачем. Смотрю, два человека стоят в продуктовом магазине, мужчина и женщина, ну, муж с женой, и говорят на идиш. Мне… Я подошла к ним и говорю: «Вы евреи?». А он мне: «Тихо. Выйдем на улицу». Вышли на улицу. А он говорит: «Ты можешь ехать с нами?» Я говорю: «Могу». Евреи. Он меня повез в гостиницу, в Центральную гостиницу. Это был главный режиссер Минского еврейского театра. Минский еврейский театр эвакуировался, значит, в Новосибирск. Ну, а потом, при товарище Сталине, он перестал, конечно, существовать. Все еврейские театры. Но он эвакуировался туда, и он был режиссером, и работал в ТЮЗ. Это был театр юного зрителя в Новосибирске. И я должна была ему открыться, кто я, что я. Я не могла переписываться с мамой. Как-то надо мне наладить с ней связь. Я ему все рассказала, всю правду. Как и что.



А как его звали?

Фамилию я не помню.



А имя?

Ну, Борис его звали. У него – девочка и мальчик. Девочка на три года меня старше – 28-го. А мальчик лет на пять-шесть моложе. Он пригласил художника, тоже еврея. Из этого театра, из этого самого. А в то время, во время войны можно было… Он снял копию со свидетельства, свидетельства о рождении своей дочери, она – Борисовна, и я – Борисовна. Она Эльвира, а я Эсфирь.



Похоже.

Вроде. И так художник, там это, где потер, там, где жидкостью какой-то там…



Подделал.

Подделал. Вот. И мои данные. Потому что мои данные были уже в техникуме. И потом взяли, сделали копию с копии. Во время войны это можно было сделать, потому что люди теряли документы, эвакуировались, кто без документов, кто как. И я с этой фальшивкой, копией с копии, пошла в милицию, получать паспорт. Я сдала этот документ, этот самый. И мне сказали, прийти через два часа. И на улицу, значит, я вышла и Октябрьский район, город Новосибирск. Там, значит, был кинотеатр и был фильм «В шесть часов вечера после войны», такой кинофильм. Я зашла, сидела с закрытыми глазами и плакала. Что там было, в том кинофильме, я понятия не имею. Но я сидела и думала: через два часа или меня посадят, или дадут паспорт. Вот, два часа я еще сижу здесь. Я пришла туда, в милицию, мне дали паспорт. Вы понимаете, чем рисковал этот человек, ведь неизвестно, если бы меня арестовали, неизвестно, как может вести себя человек под пытками, понимаете. Что он бы десять лет получил, это и речи нет, а то, может быть, и больше. Он и своей жизнью и жизнью своей семьи – двое детей. Вы можете представить, это ж святой человек! Абсолютно. Без всякого. Это не то что, он вынул из кармана, там что-то дал мне или чего, понимаете. И адрес. Я через него переписывалась с мамой. Это все такое.



И как же вас взяли-то, господи?

Сейчас скажу. И я училась… Уже я на последнем курсе, я сижу в аудитории, и мне говорят: «Динер, выйдите, вас брат вызывает». Какой брат. Я вышла, я уже поняла. Что это что-то не к добру. Мужчина в гражданском одетый, он только сказал: «Пошли». И я пошла с ним. Пошла, он меня повел. Ни в какую контору, ни в какое там учреждение, как сейчас говорят «офис». Вот. А в частную квартиру. Мы пришли, и там, в комнате, сидел за письменным столом мужчина. Они все переодетые, эти энкеведисты, эмгебисты и все такое. Он уже все обо мне знал. Меня искали где? По учебным заведениям, господи. Они знали, где нас можно искать.



И они знали вашу фамилию.

Фамилию знали, и по учебным заведениям. И вот они меня нашли. И этот говорит: «Вот, сейчас же арестуем, но… Я говорю: «Меня уже распределили, там это самое… на работу, не было еще диплома»… Заранее еще было распределение. Все-таки после…



Это уже был 46-й?

Да, это уже был 46-й. А он говорит: «Ничего, работать будешь в Новосибирске, на электроламповом заводе. Вот, подписывай вот этот документ». Дал, мне, значит, бумажку подписать, что я буду работать на них.



Все ясно.

Стукачом. Буду работать на них. МГБ, МВД, что там такое.



НКВД тогда было.

Да. Да. Что я, значит, буду работать на них и дал мне, это самое, псевдоним. Каждую пятницу я должна была прийти и принести ему, что в техникуме, что кто говорит, это вот.



Донесение.

Донесение должна принести и расписываться не своей фамилией, а вот этим псевдонимом. Я подписала такой, как бы, контракт с ним. Вот. Иначе, сейчас же он меня арестует. Я Прямо оттуда пошла прямо к этому самому, к этому товарищу, к этому Борису. Пошла я, ему рассказала. Пришла и реву, плачу: «Что делать?». Но он советский. Я не советский человек. Не привыкла к этим ко всем делам. А он – советский человек, из Белоруссии. Он говорит: «Подожди. У вас в техникуме есть такие вот вещи: ну, там девочки, мальчики, встречаются, целуются. Это понятно. НО есть такие, которые… ну, более того у них отношения? Более близкие?»



Более интимные?

Более интимные отношения. Я говорю: «Есть у нас Лена и Леша. Но дело в том, что ей или ему нет еще 18-ти лет. До восемнадцати лет не расписывали, но мы знали, что они… так сказать»… «Вот это хорошо, это называется по-советски «аморалка». Это мы и напишем». И он написал. Он написал такое, что я… что мы все возмущены. Что они комсомольцы и ведут себя так аморально и та-та-та… В общем, вот это иы и отнесешь вот, в пятницу. Но, отдашь эту бумагу и попросишь, так как тебе осталось два месяца до диплома, чтоб он тебя освободил на эти два месяца. Вот. А потом, все что надо, и все, что ты хочешь. Я принесла. Он прочитал, читал и улыбался. Говорит: «А пишешь ты хорошо. Пишешь хорошо. Стиль хороший. Пишешь хорошо. Мы еще подучим, пишешь хорошо». Я попросила, чтобы он меня, значит, освободил. Пару месяцев там оставалось, два с лишним месяца. Он говорит: «хорошо. А как только диплом защитишь, сразу, значит, сюда, и мы устроим тут на работу, и все будет хорошо». А мне этот Борис сказал, как только защитишь диплом, на следующее утро тебя в Новосибирске уже нет. Но, вы понимаете, он тоже нес тяжкий крест, что он мне с этим паспортом и все такое…



До него не докопались.

Он понимал, чем он рискует и все такое... Только я защитила вечером диплом, я зашла утром в канцелярию и секретарю говорю, что моя мама очень больна, в районе, все такое, дайте мне диплом. Она говорит: «Бланки будут через две недели. Но я тебе дам справку взамен диплома, с оценками» Я говорю: «Давайте». Справку взамен диплома, оценки, все такое, пошла, подписала. Я это самое дело получила, и удрала. Ну, удрала-то я куда?

У меня была подруга Рая Березина.

Из Фалешт?

Из Фалешт, конечно. Но, у этой Раи Березиной… Рая Березина училась в медицинском институте. Как это у нее получилось? У нее был дядя, который узнал, что родного брата… Что он в лагере, он все разузнал. Он был при деньгах, где-то что-то, я не знаю… Мотл Березин, его звали. Дядя Мотл, значит, приехал. И он выкупил этого отца у конвоиров, сбежал, сбежал заключенный. Выкупил его, там уже стояла машина, и он его забрал. И купил Рае, Рая тоже убежала, вот как я. И купил Рае за три тысячи рублей, в Новосибирске, паспорт. Говорят, что не было коррупции.



Господи, а где уголовники доставали все.

Все было, только не в таких размерах, не так открыто, как сейчас. Вот. Как сейчас. Ну, и Рая, имея паспорт, могла поступить в медицинский институт. Я… Я училась, значит. Окончила этот техникум на «отлично». И вот… Рая еще, значит, должна была сдавать вот, экзамены.. Вы понимаете. Я сидела два … недели две закрытая, у нее на квартире, закрытая сидела.



Спрятана?

Спрятанная, значит, у нее, вот. И читала. Там ее хозяйка. У нее был «бой-френд», как сейчас говорят, военный, который приехал из Германии, какой-то подполковник. И он оттуда привез, вот, книги. Видимо, он любитель, значит, книг.

Напомните мне, кто написал «Письмо незнакомки»?

Моруа.

А?

Моруа.

Цвейг.

Стефан Цвейг.

Штефан Цвейг. Он несколько книг Стефана Цвейга привез, на немецком языке, «Мария Стюарт», «Генерал Фуше» и книга новелл. Я за эти две недели «съела» вот эти все три книги на немецком. Вот. И получилось так, что там она немножко поссорилась там с этим… ну, не то, что там поссорилась, она ждала его в воскресенье, в воскресенье он должен был приехать… На субботу и воскресенье, что-то. И она уехала, оставила нам письмо в открытом конверте, что приедет, передадите ему. Ну, открытый конверт, это само по себе… она была уверена, что девчонки прочтут. Открытый конверт, господи, интересно же. Вот. Ну, она ему пишет, что я уезжаю, меня не будет, но душой я остаюсь тебе верной. Хорошо. Он приехал. Он может быть мог вечером уехать, но он решил ее проучит. Он говорит: «Девочки, поехали вечером в Дом офицеров». Ну, это был Дом Красной армии или Дом офицеров. Я боюсь выйти за дверь. А Рая была более смелая такая. И, вообще, более высокая такая – метр восемьдесят два. И вообще, более смелая такая. Она говорит: «Что ты боишься, под руку с подполковником, кто тебя там будет искать, кто нас там будет искать?». В общем, мы вдвоем пошли, он значит, под руку, пошли. Он там угостил, там мороженое, пирожное. Туда-сюда. Там – вальс потанцевали, там то се. Пришли домой. И он оставил, в этом же конверте он оставил ей ответ. Было там написано: «Глупенькая ты моя, ты пишешь, что ты останешься, душой ты остаешься мне верна. Знай, что душа нужна, угодна одному Господу Богу, но нам, мужчинам, нужно бренное тело». В общем, такое, понимаете. Такой хохмач еще. И уехал. ну, Рая сдала экзамены, значит, это, мы мгновенно в Черновцы поехали. А ее отец с матерью поехали раньше, они квартиру в Черновцах нашли. И, значит, мы поехали с этой Раей. А еще там был у Раи брат старший – Айзик. Айзик. Ему было двадцать семь, Рае было 23 года, вот. Мне было 20 лет. Вот.



Вы втроем поехали?

Ага. Айзик поехал с родителями. А мы с Раей, кончила экзамены, и мы поехали. Уже там готовая, значит, квартира. Ну, первое время, значит, я жила там у них. Потом… Они вели себя, знаете… Невероятно! Вот, невероятно вели себя со мной. Действительно, аф идиш, вы понимает, если вы понимаете… Рая пришла и говорит: «Вот у нас есть мальчик там в институте»… Был сентябрь месяц. Да, они меня, во-первых, не пускали на работу. Почему? У меня ж диплом был. И там кругом требовалось. Но, тут такая зарплата, тут такая зарплата, значит, хлебная карточка такая. Тут такие условия, тут такие… Они искали для меня лучшие условия. Потому что, если устроишься на работу, ты не имеешь права потом переходить, если начальник тебя не отпускает – это год тюрьмы. Это при Сталине – год тюрьмы за самовольный уход с работы. Вот, они мне искали, что-то получше, что можно было искать.



Но к вам хорошо относились?

Прекрасно! Невероятно. Да, сиди, ничего. Ну, отец там работал, Айзик там работал с отцом, а мы с Раей… Они даже так. У них коридор и комната была. В коридоре, значит, была кушетка. Отец и мать спали на этой кушетке. А в комнате был такой стол, три стула. Не было ни кровати, не было ни дивана. Как же нас уложить спать на полу. Ковер, значит, был и одно одеяло. Там, простыня и одно одеяло. Как нас троих уложить спать. Понимаете… Знаете, как есть это самое – у мужика был волк, коза и капуста. Да. В общем, решили, как уложить. Айзика нельзя положить посредине, я – чужая, не дай Бог, ночью, знаете, неосторожное движение. Меня положить, то же самое… Они положили раю посредине, по одну сторону Айзик, по другую сторону меня. Ну, слово инцест, им понятие инцест, им даже в голову не приходило. Зачем, действительно. У Раи были свои друзья, у ней метр восемьдесят два, она искала… Вообще ей нужен был высокий кавалер. И она мне сказала: «Там изумительный мальчик есть из института». Ну, там, познакомила – Шура Либерман, он из Харькова. Он со всем десятым классом на фронт, посредине, ушел. В десятом классе, не окончив десятый класс. Ну, кто из них в живых остался, им это зачли, как закончить десятый класс. И вот, он поступил тоже на первый курс медицинского института. Вот. Ну, он мне сделал предложение… Ну, как предложение… Мы недели три, значит, ходили вместе, значит… И он мне говорит: «Ты ходишь на почту, в отдел до востребования? – Нет, у меня мама недавно умерла, я…»



А мама к тому времени умерла?

Мама была в Сибири.



То есть, вы ему сказали…

Мама действительно умерла. Она умерла уже, не то, что я ему сказала. Я получила недавно телеграмму от тех соседей. Ну, там стучали по столу, мама – инфаркт и умерла.



То есть, она умерла в 46-м, в 45-м, сразу после вашего побега?

Умерла в 46-м. Я в 44-м уехал, она умерла в 46-м.



До этого вы переписывались?

Мы переписывались. Так, понимаете…



Через многих людей?

Да, через многих людей переписывались. Вот. И я говорю: «Мама умерла, я ни с кем не переписываюсь». Он говорит: «Ну, каждый человек должен пойти, вдруг там есть какое-нибудь письмо». Ну, я поняла. Значит, я пошла с паспортом. Там от него было. Значит, письмо. Что он меня любит, что он мне предлагает руку и сердце. Через недели три приедет его мама, с сестрой, значит, все такое… Но я про себя решила. Он был слишком порядочный паренью. И он прошел фронт, и столько настрадался. Я решила, что Шуре я жизнь не испорчу. Я сегодня здесь, завтра я, может быть, удеру в другое место. Это святое. Он слишком хороший молодой человек. Он меня за эти три недели, даже… Я когда пришла, Рая говорит: «Ты что, получила письмо? – Да. - От кого? – От Шуры. – Он же вчера хдесь был? – Был. – И позавчера был. – И позавчера. - Что он пишет? – Это неприлично, читать чужие письма». Она вырвала это письмо, побежала это самое, на балкон, закрыла за собой дверь и прочитала. Она говорит: «Обязательно выходи за него замуж. Если парень с тобой ходит месяц почти. – Я говорю: три недели. – Ну, три недели. Он тебя ни разу не поцеловал в щечку? – Я говорю: с какой радости? – И он тебе не мог сказать устно, что он тебя любит? Вы – два сапога пара. Абсолютно сходитесь. Ты со своими стихами, он тоже витает в облаках. Обязательно выходи за него замуж! Вы какие-то ненормальные оба». Ну, вот, не суждено. Не суждено, значит, было. Я решила, что я ему не испорчу… Но тут есть одно но, если можно мне… Да.



[Здесь Эсфирь Борисовна попросила выключить диктофон. Она рассказала о знакомом ее родителей (еврее), который объяснил Эсфири, какой опасности она подвергает семью Березиных. Он предложил ей помощь и квартиру. Один ключ он оставил себе, с тем, чтобы иметь возможность посещать Эсфирь на этой квартире. Когда Эсфирь поняла, какие услуги она должна будет оказывать этому человеку, она швырнула ключ ему под ноги. Без этого эпизода непонятно, почему Эсфирь так внезапно ушла от Березиных.]

Устроилась на работу на второй же день. Там, значит, требовался нормировщик в стройчасти. Там реставрировали трикотажную фабрику, которая была… которую немцы разбомбили. Вообще-то, Черновцы и Львов немцы не бомбили. Чисто случайно там. несколько там бомб упало. Вот. И там был исключительно замечательный начальник у меня был – Менчинский Ростислав Ипполитович. Поляк был. Бывший…



следующая страница >>