Рахель Рандвее - korshu.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Рахель Рандвее - страница №1/1


Рахель Рандвее

И. Я разговариваю с членом еврейской общины Эстонии Рахель Рандвее. Расскажите о своей семье, своих родителях, своих бабушках, всё, что вы помните.

Р. Я родилась 13 января 1929 года здесь в Таллинне. У меня даже в метрике написано, где здесь я родилась, по какому адресу. Когда мне было 4 года, меня отдали в древнееврейский детский садик, где всё шло на иврите: и песенки, и разговоры. Так что, когда в 1936 году пошла в школу, я уже свободно говорила на иврите.

Моя семья была очень религиозной, особенно папа. Наш дом был абсолютно кошерным. Здесь в Таллинне было 3 магазина, где продавали кошерное мясо, так что проблем никаких не было. У нас была прислуга и моя гувернантка. Она была с того времени, когда мне исполнилось 2 года. Они тоже научились вести кошерный дом. Моя мама очень много работала. У неё была корсетная мастерская, ателье. Фактически, то нажитое богатство, что мы имели, оно было нажито руками моей мамы. Но мама была осень нервный человек. В 33 году, когда стало гитлеровское движение в Германии, мама очень интересовалась историей, всё это читала, и это очень влияло на её нервную систему. И в 37ом году она заболела шизофренией. Она попала в больницу в Тарту. Её лечили у профессора Пуусеппа, потом лечили здесь, у Зеевальди. Всего эта болезнь длилась 11 месяцев. И её вылечили. У папы взяли подпись о том, что он согласен на такой эксперимент. Ей кололи через нос в мозг инсулин. Ей делали много этих страшных уколов. Но её вылечили. Когда мы с сестрой пришли к ней в больницу, встречать её, она спросила: “Почему я здесь, что я тут делаю?”. Это было в 37ом году. Вот после того начали обследовать, что было поводом, почему она с ума сошла. И обнаружили, что у неё щитовидная железа. В 38 году она легла на операцию. Я уже говорила, что наш дом был богатым, и папа предлагал ей поехать в Швейцарию. Там была очень развита эта область, там были хорошие профессора, которые умели делать такие операции. Но она ни за что не соглашалась. Она говорила: ”Если суждено мне умереть, то умру здесь, у себя на родине”. И так оно и получилось.

В 38 году 21 июня она осталась на столе. Ей перерезали дыхательное горло. Её оперировали на знаменитый еврейский врач, доктор Тух и доктор Вахтрих, эстонец. Вот так получилось. Мне было тогда 9 лет. Я помню, что за одно лето я стала абсолютной взрослой. Всем своим мышлением я была оформленным человеком, который думал. Всё это было настолько страшно, что я не знаю, как мы это всё пережили.

Папа не смог больше жить в той квартире, в которой мы жили. Мы жили на Ратушной площади, сейчас это Мюнди 3. У нас там была прекрасная квартира, но папа не мог ни одного дня там жить. И мы переехали на Пярну мантее 27. Там как раз хозяева-евреи Ясковичи построили новый дом, и там была одна свободная квартира. И мы там поселились. К сожалению, мы не смогли там долго жить, и , в сороковом году, тоже летом, а мы там прожили 2 года, пришли советские власти, дали 24 часа. И мы должны были освободить эту квартиру. Мой папа был очень религиозен, очень много посещал синагогу, у него был хороший друг, наш габе Раковский. У них была большая 7ми-комнатная квартира на улице Уус, и они уступили нам 3 комнаты. И там мы жили, но недолго, потому что у нас была мебель для 6 комнат, и всё было нагружено одно на другое. Мы жили как кильки в коробке. Но, всё равно, спасибо, что нам помогли ,и что у нас была крыша над головой. И потом один капитан дальнего плавания уезжал, уже когда была советская власть, ему удалось в семьёй уехать. И он уступил отцу свою пятикомнатную квартиру на ул. Гонсуори. Уже оттуда в 41 году нас депортировали. Это было 14 июня 41 года ночью. В списке была моя сестра, мой папа и я. Но у нас была сдана одна комната одному советскому лётчику. Моему папе подсказали, что нехорошо иметь такую большую квартиру, и мы сдали комнату. Но лётчика этого не было в эту ночь дома, но он как раз привёз из Ленинграда свою жену. И, когда она увидела, что у нас творится, она приоткрыла свою дверь и начала шептать моему шурину., сестра как раз вышла замуж в декабре 40 года, и её муж жил с нами. И она нам шептала, что не пускайте свою жену, она уже имеет другую фамилию, и они не имеют права её забирать. Боритесь за свою жену. И тогда мой шурин робко подошёл к начальнику и начал ему что-то говорить. Они начали куда-то звонить, и, действительно, мою сестру оставили. А меня с папой отправили. Когда мы стояли с вещами около вагона, подошёл к нам один человек. Кто он был, что он был, я не знаю, но его лицо и его фигура до сих пор у меня перед глазами. И он у моего папы спрашивает: “С кем едет эта девочка?”. Папа отвечает:”Со мной”.”А где жена?” “Жена умерла в 38 году.” Мужчина ушёл, через некоторое время он вернулся и спросил: “А кто-нибудь из родных здесь остался?” Папа ответил:”Старшая дочь в мужем” Мужчина сказал:”В таком случае девочку отправляем обратно” Я считаю, что родилась я в рубашке. Я бы не выжила. Меня был отправили в детдом и там бы я и погибла бы. Это вернее верного. И таких случаев в моей жизни было много. Я счастливый человек. Меня всегда сопровождала счастливая судьба. Через, конечно, различные трудности. Но у кого их не бывает?

И. Давайте вернёмся немного назад.

Р. Мои бабушка и дедушка со стороны мамы… Я их не помню, не знаю. Я ношу имя моей бабушки, которая была Рахель-Леа Так что я первое имя Рахель унаследовала от своей бабушки со стороны матери. Её уже в живых не было, когда я родилась. А дедушку я совсем не помню, дедушка очень рано умер, потому что все мои двоюродные братья носили, которые…Моя мама была самой младшей из детей. У бабушки было 12 детей. Многие умерли молодыми, а 7 человек дожили до старости.

И. А где жили бабушка с дедушкой?

Р. В Тарту. Моя мама родом из Тарту. И сестра моя родилась в Тарту, а я уже родилась в Таллинне. Очень большая семья была, очень дружная семья была. И с двоюродными мы по сей день, которые ещё в Израиле, те, которые живы, они в Израиле. Мы с ними в хорошем контакте.

И. Т.е. Вы своих дядей и тётей помните? Маминых братьев и сестёр?

Р. Да, маминых помню. Их детей и уже внуков – я всех знаю.

И. А чем жила семья? Чем занимался дедушка?

Р. Дедушка, насколько я помню, скупал скот. Он ездил по деревням и скупал скот. Один из моих дедушек был убит. Просто напали на него и убили. Вот я не помню теперь какой. То ли оба дедушки, то ли один из них. Я знаю, что об это был разговор. Очень может быть, что это был этот дедушка.

И. А какой-то своей бойни у него не было?

Р. Нет, он только покупал и продавал скот. А бабушка…Я знаю только, что, это моя мама ещё рассказывала, что вследствие того, что дедушку убили, бабушка получила гангрену, ей ампутировали ногу. Это на нервной почве. Но знаю, что она очень была работящая. Потому что все тёти, в том числе и моя мама и последующие поколения, у всех очень хорошие, очень умелые руки. Шить, вышивать все умели. Говорили: “Это Хейманские руки”. Мои бабушка и дедушка имели фамилию Хейман. А со стороны папы…Папа у меня родом из Латвии, из Крейцбурга. Тогда это был Крейцбург, а теперь этот городок называется Крустпилс.

И. Маленький городок?

Р. Да, небольшой. Это скорее штетл.

И. На юге Латвии?

Р. Нет, это на Двине, небольшой еврейский городок. У этой бабушки тоже было 12 детей. Дедушка тоже рано умер. Когда точно – я не знаю, но ни я , ни моя сестра его уже не видели, он раньше умер. Его звали Яков. Бабушка, чтобы прокормить своих детей, она стала одна с целой оравой детей, она стала пекарничать..

И. Дедушка не был пекарем?

Р. Нет, нет. Тоже занимался, вроде, скотом. А бабушка пекла на пятницу Халу и всё такое. Все у неё брали. И тоже очень была религиозной. Мы ездили в Ригу каждое лето.

И. А они уже в Риге жили?

Р. Да, они жили в Риге. Бабушка, её младшая дочка, ещё одна дочка с семьями, все они жили в Риге. И вот летом мы ездили с сестрой к тёте, и тётя нам снимала в Майори еврейский пансионат, чтобы мы ели кошерную пищу. И там мы общались с бабушкой. И я помню, что мы по субботам ходили с бабушкой с синагогу., это когда я в Риге была.

И. А что там было у бабушки? Они снимали квартиру?

Р. На Ставуела снимали квартиру. А тётя занималась лесным делом. У них было общее дело с нашими эстонскими евреями в Валге, которые тоже занимались лесным делом. Это Шейны, родственники Хаги Шейна. И вот моя тётя с ними дружила. Я не помню, чтобы она потом в Таллинн приезжала, только на похороны моей мамы.

И. А потом вы не знаете, что с ними стало?

Г. Нет, мы имели контакт всё время. В ту ночь, когда папу арестовали, под утро тётя из Риги звонила и спросила, здоров ли папа? Она уже чувствовала. И когда моя сестра сказала, что папа не здоров, так они решили остаться, не поехали в эвакуацию. Может быть, они ещё могли бы спастись. Но там все погибли, больше 40 человек, вся папина родня, все погибли. Единственная папина сестра жила в Ленинграде, у неё сын без вести пропал во время войны, он был инженер, служил в армии, и он погиб, в общем, без вести пропал.

И. А она сама?

Г. Я её привезла сюда. Я ездила в 49 году в Ленинград, целое лето провела там, мне стало её жалко. Я ей предложила, говорю: “Я одна, ты тоже одна, давай будем вместе жить, я тебя возьму сюда”. И она согласилась. Она приехала тогда, когда папа уже вернулся из ссылки.

И. А у мамы тоже религиозная семья?

Г. Да, конечно. Но мама сама…Она готовила все еврейские блюда, каждую пятницу вечером она зажигала свечи, но чтобы стояла и молилась, такого не помню.

И. Шабат у вас был обязательно?

Г. Да, обязательно, шабат всегда. Когда мама умерла, я начала зажигать по пятницам свечи.

И. Субботу соблюдали строго?

Г. Да, ничего не делали. Магазины были закрыты по субботам, не знаю, все ли, но наши были закрыты.

И. А у бабушки в Риге тоже всё соблюдалось? А у тёти?

Р. Да, да. У моих тётей, у всех. Единственная двоюродная сестра в Тарту…Как-то меня на рождественские, каникулы отправили в Тарту к старшей тёте. Что-то мне у неё невкусно было, не понравилось мне и я попросилась к двоюродной сестре. И там я поняла, что у них не кошерный дом, у них была ветчина на столе.

И. Это уже было следующее поколение.

Р. Да, следующее.

И. Ваша квартира, где Вы жили, какая она была?

Р. У нас было 5 комнат. Так как у папы был мебельный магазин и большая мебельная мастерская, у нас была очень красивая мебель. Но у нас она была комбинированная, ещё до того, как папа приобрёл этот магазин. Дубовая столовая, чёрная, с двумя буфетами, большой круглый стол, обитые кожей стулья. Это была столовая. Зала была в стиле ”Наполеона”, обитая голубым шёлком, красного дерева. Такой ещё был шкафчик. Мама моя очень любила фарфор и хрусталь. И вот этот шкафчик, весь стеклянный, тоже красного дерева, в нём были всякие нежные статуи, кроме того, были фигурки всех композиторов. Я по ним изучала всех композиторов, они стояли в ряд. Потом спальня родителей, старинная. Большая кровать, шкаф, туалет, комод старинный. Помню, в комоде стояла коробка, где лежали деньги на каждый день, на хозяйство. Ещё моя комната, ну это детская, там стояли 2 кровати: моя и гувернантки, письменный стол. Мои куклы, кукольный угол. У сестры был модный кабинет, там такая модная мебель была уже из папиного магазина. Стоячая лампа была. Сестра моя прошла весь курс консерватории по фортепьяно, но не успела защитить диплом. Она осталась без диплома. Когда мама умерла, она как бы переняла это дело, ей было не до этого. В маминой мастерской сразу шили, у нас был самый фешенебельный магазин-ателье. Все, все, жена Пятса, Лайденера, они все у нас заказывали.

И. А папа где учился?

Р. Папа имел очень маленькое образование. Он окончил хедер ещё в Крейцбурге. И потом во время революции он поехал в Россию, в Петербург. А там уже революция. А в Риге он работал сначала учеником приказчика в магазине, где продавали ткани. В Петербург он поехал, чтобы устроиться там на работу. А там революция, февральская, наверное: папа понял, что там перспективы никакой нет. О оттуда приехал в Тарту. И там он встретил мою маму. И в 17ом году 1го мая они поженились.

И. А как они встретились?

Р. Кто-то их познакомил. Наверное, он пошёл в синагогу. Всё было в таком кругу. Он ведь общался только с евреями. Этого я не знаю.

И. А свадьба была в синагоге?

Р. Да, в синагоге, в Тарту.

И. А на каком языке говорили?

Р. Они говорили на идиш. А я уже говорила по-немецки, у меня гувернантка была немка, и со мной дома говорили по-немецки.

И. А их родители?

Р. Все на идиш говорили. Бабушка, папина мама, возможно, говорили на латышском, не знаю. Она уже была старенькая, мало выходила, плохо видела. У нас в семьях русского языка не было. Потому что я, когда мы уезжали, потом с сестрой эвакуировались в 41 году, фактически, что значит эвакуировались? Мы поехали искать папу.

И. До войны ещё?

Р. Нет. 5го июля мы выехали с сестрой. Мужа сестрой не выпускали отсюда.

И. А он кем был? Он еврей?

Р. Да, он еврей. Он имел такое небольшое дело. Они ткали ткани и шили галстуки. Их было несколько человек, которые имели мастерскую и шили галстуки.

И. А почему его не выпускали?

Р. Мужчин советская власть никого не выпускала отсюда, забирали в армию. И тогда они с братом, у него был брат-двойняшка, они были похожи друг на друга, они были похожи друг на друга, как две капли воды. Они выехали на машинах красного креста, вывозили лекарства, медицинскую аппаратуру. Как им это удалось, не знаю. Но очень многие ведь отсюда уезжали…. Их уже вывозили организованно на судах. Немецкие бомбы потопили суда, они попали под бомбёжку. Они все потонули, которые отсюда уезжали. Война ведь уже шла, здесь в Финском заливе. Я уже забыла, как называлось это судно, на котором погибли почти все наши еврейские парни.

И. А для чего их вывозили? В эвакуацию ведь?

Р. Их в трудовую армию вывозили. Им ведь не доверяли. Мой будущий муж, он тоже отсюда был мобилизован в армию, но их отправили в трудовую армию в Кировскую область. Они там почти все концы отдали.

И. А я поняла, что они в армии погибли.

Р. Нет, нет. Их мобилизовали отсюда, но не с целью призвать в армию, а в трудовую армию.

В 41 году мы с сестрой выехали. Первым делом мы поехали в Ленинград. К этой тёте, я говорила, единственная папина сестра, которая жива осталась. Её звали Соня, Софья. Она так боялась. Мы ведь были одеты иначе, чем местные люди. Моя сестра одела солнечные очки. Она говорит: “Сейчас же снимай! Будут думать, что ты шпионка!” И вот уже в 41 году в Ленинграде, в первые дни войны, мы пошли в магазин, и там даже бумаги не было, чтобы завернуть селёдку, конфеты. В газету всё заворачивали.

И. Её и после войны не было.

Р. В общем, мы попали в Ульяновск. Отсюда мы отправили багаж на Куйбышев. Кто-то нам подсказал, что это далеко, война туда не дойдёт. Отправили одежду бельё постельное, черно-бурую лису. В пути нас обокрали, чемоданы унесли, в которых были костюмы сестры мужа, серебро. Вор был польский еврей.

И. Вы собирались довольно долго. Ехали на поезде?

Р. Сначала в Нарву. Мы поехали в купейном вагоне до Нарвы. Переехали Нарвский мост, в Кингисеппе опять проверяли документы, и на пропуске(тогда без пропуска не выпускали) не было меня. Мне ведь тогда только 12 было. Была только сестра записана. И так как меня там не было, нас отправили обратно в Эстонию. Мы шли через горящий нарвский мост, на него все время пикировали бомбардировщики. И мы должны были вернуться, чтоб взять один штамп на этот документ. И мы поставили в Нарве печать. И тогда мы, конечно, не в купейном вагоне дальше ехали, а в вагоне для зверей. И тогда мы ехали, ехали и, наконец, доехали до Волги, там нас выгрузили.

И. А что вы ели в дороге?

Р. Был кипяток, что-то доставали. Помню, что нас комары заедали в этом поезде. В каком-то волгинском городке, там было очень много церквей, нас посадили на пароход и мы поехали по Волге. И вот мы ехали по Волге, и в Ульяновске стояли рядом два корабля. И на одном был наш дядя, мамин брат, Самул Хейман. Он нас увидел и он просил, умолял нас, моя мама была его любимой сестрой, переходите на наш корабль. Мы будем вместе. Он был с семьёй. А моя сестра не согласилась, потому, что она стремилась в Куйбышев или в Ульяновск, где они договорились встретиться с мужем. И, конечно, если бы мы с ними поехали. У дяди была профессия, он был слесарь. Здесь он имел магазин кошерного мяса, а в юности он изучал слесарное дело. И они жили там прекрасно, всю зиму. Мой папа всегда говорил, что когда в руках есть дело, это твоё царство. У моей бабушки все дети с золотыми руками.

Потом мы поехали в Ульяновск. И вот там встретились с семьёй сестры мужа. Там жили его сёстры, его родители. Потом муж сестры тоже туда попал. Потом уже, когда сталинградский фронт приближался, мы уехали дальше в Казахстан. Это уже зимой с 42го года на 43ий.

И. А еще родственники ваших родителей, они где были.?

Р. Одну тётю, это старшая сестра мамы, Фурманские, они были высланы в Россию. Её звали Раше, а его Мейше. У них было в Тарту: большой дом, магазин готовой верхней одежды, потом лесопильный завод был. Они были очень богаты. Там такая странная история. Два их сына учились заграницей в высших учебных заведениях. Один, он изучал химию в Праге, звали его Тевье. Он хоть был очень богатый, но был ярый коммунист. Он даже своего сына, который в ссылке родился назвал по Сталину Иосиф. Тевье кончил в Праге университет, женился там на еврейке, вернулся в Тарту и оттуда их арестовали и в Сибирь. Он занимался в Тарту лесопильным делом. Ещё был один сын – Исаак, он уже жил в Таллинне, у него была жена Ида и двое детей: Иосиф и Мия. Их тоже депортировали. Ещё была у Раше дочка, Соня. Она была адвокатом, её из адвокатуры вышвырнули, и она потом была в Таллине дома торговли юрисконсультом почти до конца своих дней. Она не была депортирована, она жила отдельно, и она осталась. Единственная моя родственница, с кем я иногда общаюсь, это её дочка. Она врач-психиатр.

И. А кого депортировали?

Р. Тётю. А дядя умер как раз перед войной. Депортировали сыновей с семьями. Один был в лагере вместе с моим папой. И он умер от заворота кишок, на глазах у моего отца, он съел целую пайку хлеба. Это в лагере “СовУралЛаг”. Потом один двоюродный брат у меня там уже тётя, я её не знала. Это была Берта, бабушкина старшая дочка. Она имела только одного сына, он был врачом в Раквере. Доктор Фейман. После войны он был даже Вирумааского округа заведующий отдела здравоохранения. Во время войны он обслуживал фронт. Он даже делал какие-то операции на самолёте. Он очень тяжело заболел. Он был сгорбленный, как складной ножик. Он был по кожно-венерическим заболеваниям. Он не был военным врачом, он просто эвакуировался.

Этого двоюродного брата дочка живёт сейчас в Петербурге, её зовут Авива. Её мама, её зовут Гита, этого Теффа жена. Ей уже 93 года. Они её забрали к себе в Петербург. Она уже, к сожалению, никого не узнаёт.

Потом одна мамина сестра, самая любимая, которая маме была самая близкая, её звали Бася, а её мужа звали Лейбе. Они остались здесь, не уехали.

И. Почему?

Р. Их дочка вышла богато замуж, и они остались хранить их дома, их богатство. А сама дочка уехала с мужем в Россию. Он был освобождён от армии, и его выпустили. Она родила там дочку. Потом она разошлась та с ним и вышла замуж за одного еврея из Западной Украины, бывшей Румынии. У неё от него родился сын. Они все живут сейчас в Израиле. Сюда он не возвращались. Её зовут Сима. А её старший брат Моте остался здесь с родителями. А младший брат был арестован ещё в 40 году. Он здесь вёл молодёжное движение “Бейтар”. Его как сиониста арестовали в 40 году, и он единственный из всей группы, которая обвинялась в сионизме, остался жив в Кировской тюрьме. Он отсидел 10 лет в тюрьме. Потом был ещё в ссылке. Его любимая девушка, урождённая Шейн, поехала к нему в Россию в ссылку. У неё уже был сын с другим человеком. Но это была юношеская любовь, они сошлись. Потом ему всё же разрешили сюда вернуться. У него были золотые руки. Он сам построил себе автомобиль. Был такой маленький автомобиль, ещё на нём было написано “Таллинн”. Он уехал с семьёй в Израиль, они живут в Хайфе. Он сейчас почётный гражданин Израиля. Он тоже Тевье, его фамилия Маефис. Он занесён в золотую книгу Израиля за то, что он боролся за создание Израиля. У них сын жены, он считает его своим сыном и ещё дочь Рози. У неё уже тоже 2 дочки. Они уже прошли армию Израиля. Живут все в Хайфе.

Потом у мамы ещё было 2 брата. Про одного я рассказывала, что мы встретились на корабле. Его жена Гита, урождённая Гольдман. А его звали Самул (Самуил). Они с женой оба умерли здесь. У них 2 дочки. Одна осталась здесь, а другая уехала в Израиль. Она там уже умерла, и муж тоже умер. А их сын, врач, живёт в Натании. Он заведует одной больницей. Тоже очень больной. Прошлым летом он был здесь, так у меня он был буквально один час, у него здесь друзья, однокурсники. Он кончал Тартуский университет. Ему интереснее со своими сверстниками. Его зовут Яша Потурский. Он родился в первые дни войны.

Вторая дочка была Лея. Её муж Израиль Болонов. Лея рано умерла, она была очень больная, муж тоже уже умер. У них одна дочка. Она здесь в Таллинне, её зовут сейчас Рина.

Ещё один брат Лейбе-Зелик. Он остался здесь, его семья уехала, а он почему-то остался. Говорят, он был больной, тоже что-то на нервной почве. Это был любимый брат моей мамы, она ему очень много материально помогала. Они бедствовали, была большая семья, много детей. У него была одна дочка Сара, которая уехала в 30е годы в Израиль строить Израиль. Это была тоже бейтаристка, такая сионистка. И вот эти Фурманские, двоюродная сестра Соня ей очень много помогала материально, одежду купила, много всего с собой дала. Моя сестра вспоминала, что, когда провожали Сару в Таллинне (они жили в Тарту), то мой папа сунул ей в карман целую пачку английских фунтов. У них ещё были 2 сына: Хоне и Бенцион. Эти два брата погибли в Тарту в 41 году. Они были в ополчении, удерживали немцев на тартуском рубеже и оба погибли. Я в прошлом году нашла в нашей газете “Хашахар”, где Ави Добрыш открывает памятник на еврейском кладбище в Тарту евреям, погибшим там в 41 году. Их имена там есть. Я эту газеты отправила сестре в Израиль. И ещё младшая сестра была замужем за Ейдусом. Она сейчас в Телль-Авиве. Один дядя Гирщ погиб в Освободительной войне в Эстонии. В 19 году молодым погиб. Несколько детей умерли в детстве.

И. А папина родня?

Р. У папы было много сестёр, почти все умерли маленькими. Осталась старшая сестра Соня, которая осталась в Ленинграде, и ещё старшая сестра Дина. У неё были две дочки и сын. Сына звали Макс, одну дочку Рахель, в другую Голда. Они все погибли в войну. И младшая сестра, красавица была. Такая коса золотая, блондинка с голубыми глазами. Просто, красавица была. Такая красивая тётя, моя самая любимая тётя. Она жила с бабушкой со своим мужем. У неё был один сын Яша, который прекрасно пел, ему предвещали быть будущим Карузо. У него такой голос был! В России был такой певец Смирнов, он жил, кажется, в Печорах. Он к нам домой, у нас пианино было, он приезжал прослушивать этого мальчика. Он учился в Рижской консерватории. И вот эта вся семья погибла.

И. Они не успели уехать, или не хотели? Или вы не знаете?

Р. Мы не знаем. Вот я говорю, что эта тётя позвонила в то утро, когда папу депортировали. Больше связи не было. Мы сами вскоре уехали.

И там ещё много двоюродных было сестёр и братьев, все погибли с семьями. Папа насчитал 44 или 47 человек, которые остались и погибли в Риге.

Я сама вернулась сюда в 45 году, я думала, что я была единственная, которая вернулась в таком состоянии. Одета на мне была ночная рубашка подпоясанная, потому что нечего было одеть. Единственные босоножки развалились по дороге, и шла босиком по Москве. Мы ещё зашли с одной женщиной в эстонское полпредство, нам подсказали, что там есть помощь от Джойнта. “Идите, вас там оденут.” А когда мы пришли туда, на нас накричали: “Убирайтесь, подонки!” И так я босиком приехала в Таллинн.

И. А как вы жили в эвакуации?

Р. Я ведь была девочка. Я была очень больная в то время. У меня уже здесь были задеты лёгкие, т.е. было начало туберкулёза. Я не знаю, что это было, но говорили, что у меня лёгкие “под плёнкой”. Всегда, когда мне делали рентген, так говорили.

Оттуда, из Ульяновска мы ехали, у меня по дороге снова было воспаление лёгких и злокачественная ангина. У меня была температура за сорок. Ни в одно помещение нас не впускали. Я лежала на улице на этих тюфяках, на чемоданах.

И. А с кем Вы ехали?

Р. Тогда была сестра, сестры муж, его две сестры, его родители. Меня не впускали никуда, потому что я горела вся, боялись, что у меня тиф. И вот мы вышли на станции. Или, это уже в Казахстане, была стоянка. Сестра с мужем повели меня в медпункт. Там врач был, между прочим, еврей, он так посмотрел на меня внимательно и сказал им, что везти её, т.е. меня, не имеет смысла, она всё равно через несколько часов умрёт. Сестра, конечно, очень заплакала. Муж её стал просить, умолять, что “мы всё отдадим, только спасите её”. В то время были такие лекарства, как сульфидин. Тысячу рублей за одну таблетку запросили. Сестра с мужем что-то продали быстро, какие-то кольца, точно не знаю что, отдали десять тысяч рублей и получили 10 таблеток, которые меня спасли. Тогда мы приехали в Казахстан и жили в 23 км от Алма-Аты в станице Талгар, сейчас это, вроде, город. Я там пошла в школу. Здесь я окончила 6 классов, а так я русским не владела, я пошла опять в 6ой класс. А тут моя сестра рожала. Первый ребёнок умер. Она выехала отсюда уже беременная, он умер там же, в Талгаре. Потом она снова забеременела, она родила 2го ребёнка, у неё была грудница, она была очень слаба. Надо думать, с таким питанием. Мне пришлось бросить школу и возиться в этим малышом. Он сейчас большой деятель в нашей общине. Это Гася Козловски. Я училась, не училась. В основном, не училась. Я там даже работала. Можете представить, мне было 14-15 лет. Я была кассиров, секретарём, даже вставляла стёкла в часы, я работала у часовщика. Так мы жили. Часовщиком был сестры мужа отец. Он тут не был часовщиком, но он захватил с собой немного фурнитуры и что-то там делал. Какой из него был часовщик – не знаю. Что-то делал. Ходили, ругали его за эти часы, но что-то делал. У нас там было всякое. Сколько обысков там у нас было. Какой-то однофамилец, тоже Козловски, удрал с Украины и прихватил с собой то ли магазин ювелирный, то ли склад ювелирный. Приходили, ворошили, сажали - это была тысяча и одна ночь. Этот старик, отец мужа сестры, даже инфаркт от этого схватил. Так мы и жили всё это время. Но жили, фактически, с того, что продавали свои вещи. Там были мамины украшения, там были шубы, лиса была…

И. Так багаж, всё-таки, получили?

Р. Да. С этим тоже была тысяча и одна ночь. Этот багаж, этот самый старик Козловский поехал в Куйбышев, Ему что-то надо было по делу, и он сказал: “Я привезу ваш багаж!” И приезжает, мы, когда увидели на подводе, пришли в ужас: ”Это не наш багаж”. Привёз какие-то старые пимы, какие-то старые калоши, старые фуфайки... И вот муж сестры решил поехать в Куйбышев, обменять багаж. Пропуск-то никак не достать. Тогда в России нужен был обязательно документ с печатью. А тут отнимали до войны, когда началась война, надо было сдавать радиоприёмники. И на этом документе стояла печать. И он пошёл с этим документом в кассу, и ему дали билет. И он поехал. А там было то ли 8, толи 10 громадных пакгаузов. И он ворошил вещи в этих пакгаузах, и, в предпоследнем он нашёл наш багаж. А там уже искали тот багаж, который был у нас.

И. Удивительно, что он вообще доехал, ваш багаж.

Р. С этими вещами… У нас с папой были упакованы наши вещи в большую плетёную корзину. И, когда меня вернули, наш общий багаж остался со мной. А у папы не было ничего, только то, что на нём. Он остался без вещей, в одном летнем пальтишке, с одной парой обуви. А главное, у него не было еды. А двоюродный брат мой, Моти, которого потом убили здесь вместе с дядей и тётей, побежал к поезду и хотел передать чемоданчик с едой. Не взяли. И вот с тех пор прошло уже 60 лет, я не могу уснуть, если у меня дома нет хлеба.

И. Как он выжил, как доехал?

Р. Как-то доехал, со своей религией, со своим богом.

И. Он что-нибудь рассказывал о лагере?

Р. Рассказывал. Было очень страшно, но самое страшное было потом. После лагеря он был под Омском на поселении. И там его завербовали, как бы шпионом, он должен был здесь предавать своих людей. И вот мы сидели ночами: сестра, я и папа и придумывали басни. Он должен был являться, кажется, раз в месяц. Ему давали задание: на этого, на этого доносить. В основном, на евреев.

И. И что же вы придумывали?

Р. Я уже не помню. Что-то совершенно противоположное. Что мы только не придумывали.… Но проходило же. Как ни странно.

И. Как долго это было?

Р. Это было много лет. И, главное, в доме у этого следователя, куда отец приносил свои донесения, стояла мебель из нашей столовой комнаты. Отец, конечно, даже пикнуть не смел. Но папа был молодец. Он приехал и работал сначала заведующим швейной мастерской. Отец вернулся в 49 году. Это было благодаря тому, что его завербовали. Но ведь у него и выбора не было.

И. Он пошёл сначала на фабрику?

Р. Нет, это был бытовой комбинат. Он был заведующим швейной мастерской. Потом попал в военторг, заведующим магазином. Он был гражданским, но работал в военторге. У него был даже пропуск, и он ездил в закрытые города. Последним местом его работы был промторг. Он работал заведующим маленьким магазином. После смерти Сталина от него отстали. Потом уже после его смерти мне дали справку, что он был выслан несправедливо. Его реабилитировали, вся его вина была в том, что он был богат.

И. Мы перескочили момент, когда у вас всё забрали.

Р. Мой папа сделал такой шаг, ему, видно, подсказали. Он в 49 году всё подарил спецторгу. Т.е. НКВД.

И. За что его депортировали, если он всё отдал. Что он делал этот год?

Р. Он там же и работал, но не был хозяином.

И. Мы перескочили ваше детство. У вас была гувернантка. Она была немка?

Р. Она была, вообще, эстонка, но тут были эстонцы с немецкой культурой. Их семья была такой. А прислуга была эстонской.

Когда мама умерла, моя гувернантка занималась домом вместе с прислугой. Я ходила в школу, она убирала, готовила. На Пейсах все мыли, убирали. Посуда, конечно, была новая, упакованная в ящики. А вот хрусталь замачивали в больших деревянных бочках. Бельё стирала прачка. Хрусталь держали в воде недели две, чтобы он стал кошерным. А потом вода становилась, как студень, не знаю, почему.

И. А у вас посуда была отдельно, молочная и мясная?

Р. Да, посуда, ножи, вилки, кастрюли – всё отдельно. А плита была одна.

И. Отопление было печное?

Р. Нет, центральное. В том доме, где я родилась, наверное, было печное. А в других домах было центральное. Своего дома у нас никогда не было.

Электричество, водопровод, канализация всё было. В одной из квартир, где мы жили, была газовая плита.

И. А как праздники проходили дома?

Р. На Пейсах у нас всегда мамина сестра Бася со своей семьёй была у нас. Всегда на седер приглашали одиноких людей. Много лет подряд, пока не женился, у нас был учитель иврита Гранимов, он всегда у нас был на Пейсах, на седере.

Вообще, у нас было в доме много молодёжи. У меня сестра была очень весёлая, у неё было много друзей. Сестра играла на рояле, все пели песни. Нескоторые песни я до сих пор помню.

И. А ещё какие праздники?

Р. Рош-ха-шана, пекли крупную булку с косичкой наверху. На Йоп-Кипур делали булку как лесенку. Мам всё умела. Гефелте фши, кислосладкую рыбу. Моя гувернантка тоже всё умела, Ханука тоже была. Папа делал “дешлан капорес”, крутил живую курицу у меня над головой. Это на Пурим. Потом он эту молитву делал не с курицей, а с деньгами. Завязывал деньги в платок и крутил над головой с молитвой.

На Пурим делали хоменташен, разносили “шолах монес”, подарки.

Папа молился каждый день, ритуал мытья рук. У него был Талес, Торилин. Даже когда он был старый, он жил недалеко от меня, он молился. У него даже на полу была краска вытерта в том месте, где он молился.

И. А как же он в лагере соблюдал кошер?

Р. Как-то старался. Он высчитывал, когда Песах и даже в лагере не ел на Песах хлеб. Мацы не было, он ничего не ел. На суккот около синагоги во дворе строили шлаши, мы туда ходили. На Симхай-Тора было красиво. Всем детям давали в синагоге большие пакеты с конфетами, печеньем.

И. У нас в евр. было два параллельных класса! Один на идиш, другой на иврит. Я ведь окончила еврейский садик. Садик у нас вела мама Эри Класа. Его дедушка вёл у нас пение…. Я была его любимой ученицей. Он меня всегда выставлял на соло. Класс был очень дружный. У нас было 3 пары двойняшек: две пары девочек и одна пара мальчиков. Эти мальчики погибли во время войны. У нас многие остались здесь и погибли. Я пошла в школу в 6 лет в 1935 году. А в 36 году кончила школу моя сестра. Это был юбилейный 10ый выпуск. Очень красиво, элегантно было. Столы были накрыты в спортзале. Всё было в бело-голубом. Много цветов.

И. Сестра тоже училась в еврейской гимназии?

Р. Да, но только у них сначала языком обучения был русский, а в старших классах перешли полностью на иврит. У нас сразу было обучение на иврите. А в 40м году иврит был запрещён, перешли на идиш. Это уже была не еврейская гимназия, а средняя школа N…

И. У вас был идиш?

Р. Я не владела идиш. Мама с папой между собой говорили на идиш. Со мной на немецком, с прислугой на эстонском. Эстонским все владели.

А в школе было 2 параллельных класса: один на иврите, другой на идиш. Это зависело от ориентации родителей. Сестра у меня тоже хотела уехать в Израиль. Папа не разрешал, хотя он был очень верующий еврей.

Родители сдавали деньги в разные еврейские фонды, и у нас на двери висело золотое сердце.

Когда мы приехали, у меня дома 8ми классов не было. Я пошла в вечернюю школу, работала секретарём директора. Сначала я пошла в русскую, потом перешла в эстонскую, потом опять в русскую. В русской школе было на один класс меньше, а я была уже беременная, ждала первого ребёнка и хотела быстрее избавиться от этой школы. Работала я потомна текстильной фабрике работала, муж сестры был заведующим этой фабрики. Я там работала котроллёром. Там шили бельё, вязали, ткали.

Когда мой первый муж вернулся из лагеря, он вернулся раньше срока, хорошо работал там, и ему считали год за три года. Но я уже познакомилась со своим будущим мужем и о первом и слышать не хотела. Он был мне не пара. Я была с ним разведена.

И. Вы не рассказали, как Вы замуж вышли.

Р. Когда мы приехали из России, я жила у дяди Самуила. Это тот, который имел здесь до войны мясной магазин. После войны он работал заведующим маленького продуктового магазина. Сначала я жила у тёти Фани. Она была жуткая скряга. Там было ужасно. Я изнемогала там. Дядя увидел это картину и забрал меня к себе. И тут решили родственники моего зятя выдать меня замуж. Был старый холостяк, еврей. Он в меня сразу страшно влюбился. Мне было семнадцать лет, я понятия ни о чём не имела. Так получилось, что я вышла замуж. Он фактически занимался спекуляцией, теперь это называется бизнес. Ширмой у него была мастерская, где другой человек делал заготовки для обуви для обувной фабрики. Но считалось, что он там работает. А занимался он только куплей-продажей. Но я же в этом ничерта не понимала. Был такой факт. Он не хотел держать деньги или они никого не интересовали. Нужны были облигации “Союз золото”. Он ими расплачивался за свои грязные дела. Он боялся их сам покупать, посылал меня. Я несколько раз сходила, купила, а потом задумалась, что это опасно, можно плохо кончиться. И я отказалась. Это была наша первая крупная ссора. В первое лето он достал нам путёвки в санаторий в Пярну. Всё там было хорошо, отдельный номер, но, почему-то я всё время была одна, а муж куда-то исчезал. Потом я поняла, что он играет в карты. Он проигрывал целые состояния.

И. А сколько ему лет было?

Р. Мне семнадцать, а ему тридцать восемь. Звали его Яков Гершанович. Жили мы в одной комнате. Потом его арестовали прямо в нашей комнате. Ему дали восемь лет. Детей у нас не было. Он считал, что я виновата в том, что их нет, заставлял меня лечиться. Он был просто тиран. Он долго жил один, думал только о себе. Я познакомилась с рижским молодым человеком. Здесь были мои друзья – его двоюродный брат. Он с первого взгляда в меня влюбился, мне он тоже очень понравился. Он мне писал такие письма! Потом я поехала в Ригу, познакомилась с его мамой, с его сёстрами. Там в доме тоже говорили по-немецки, мне это было очень близко. А потом его любовница ему пригрозила, видимо, были какие-то тёмные дела. Я, как только это услышала, я сразу отдала ему обручальное кольцо и кончила с ним. Я получила развод 19 марта 52 года, а в августе я поехала в дом отдыха в Высу. Жила я в комнате с женщинами из ТПИ, они были молодые весёлые, интересно было. Что вечерами делать? Шли на танцульки, бегать или гулять. И всегда ходили автобус встречать, на котором приезжали новые отдыхающие. И один раз спускается весёлый человек, с теннисными ракетками, с ружьём. Он со всеми поздоровался, пошутил, посмеялся. Оказалась, что это сотрудник ТПИ. Для меня он чужой человек, я сразу о нём забыла. На следующий день иду завтракать, там были столики на четырёх человек. За нашим столиком сидело трое мужчин и я, одна женщина. Они говорят: “Пойдёмте после завтрака на пляж, будем в карты играть”. Я говорю: “Давайте, мне всё равно, что делать”. Пошла я на пляж, играем в карты, подходит к нам высокий, представительный мужчина. Купальный халат на руке, в трусах. Подходит к нам и говорит: “Разрешите мне с вами в карты одну партию” “Пожалуйста, садитесь”. Мы в “мушку” играли. Выигрывает он одну партию, выигрывает вторую и выигрывает третью. И говорит этим трём мужчинам: “Теперь я выиграл, и эта дама принадлежит мне”. И после этого он от меня ни на шаг не отходил. Вечером танцы, он через весь зал идёт и приглашает меня. А я такая несчастная была. Думаю. Боже мой, я только освободилась, у меня как крылья выросли, что я опять свободная, а тут опять ко мне кто-то прицепился. А там же отдыхал один мой соученик, даже какой-то дальний родственник. Он тоже работал в ТПИ. Он мне говорит: “Не бросайся этим человеком! Он очень ценный человек”. Мне больше не надо было. Я стала всматриваться в этого человека и тоже в него влюбилась. Мы встречали два с половиной года. Он меня ввёл в своё общество. Я жила такой жизнью, что можно только в сказке рассказать. У меня были такие знакомые…. Все профессора, академики, писатели спортсмены, артисты. В этом доме побывали все.

И. Это был его дом? Вы в нём с тех пор живёте?

Р. Это был дом его первой жены, её отца. Он был вдовец. Его жена умерла во время родов в 49 году. Она вернулась из Германии, туда она уехала в конце войны, забеременела, родила и умерла. Остался приёмный ребёнок и ребёнок, которого она родила.

И. Как приёмный ребенок, откуда? Еврейская девочка?

Р. Она взяла во время войны из лагеря Клоога девочку. Девочка была полуфинка, полуэстонка. Её отца расстреляли на её глазах, потом в лагере умерла мать. Девочка ползала по мёртвой матери. Жена мужа Хильца была медсестрой, оня взяла эту девочку. Ей было, кажется, пять лет. Я имела потом с ней много “царес”. Потом она вместе со своим отцом и этой девочкой уехала в Германию. А мой муж был во время в России. ОН был в трудармии, потом в эстонском корпусе.

И. Он сам уехал в Россию?

Р. Нет, его мобилизовали в 41 году. Сначала в трудармию, потом в эстонский корпус.

И. Он был уже женат?

Р. Да, он был женат. Они поженились в 39 году. И вот она потом вернулась, забеременела и умерла. А их ребёнок, девочка, умерла через два месяца. В приюте, где её тогда содержали, был грипп среди медсестёр, и много малышей умерло. Было даже судебное дело. Его дочка умерла. И он остался с приёмной дочкой и он тогда её на своё имя записал.

Она прямая его наследница. Она унаследовала полдома, полдома я. Жуткого характера человек. Она врач-стоматолог по профессии. Этим летом я откупила у неё полдома, я залезла в долги. Теперь мы этот дом продаём.

И. Вы поженились через 3 года?

Р. Я была уже беременная, в 55 году я родила дочку, в 58 сына. Красиво всё, растили детей, за все годы не помню, чтобы мы ссорились. ОН работал в ТПИ зав. Кафедрой по строительной технологии, имел звание профессора. Он учился здесь в Таллинне, это было высшее техническое училище, потом его на какое-то время закрыли, и тогда он на физмате учился в Тарту. Это было до войны. Он долго учился, потому что был из бедной семьи. Он учился и работал. Он строил гостиницу “Палас” в Таллинне, стадион “Динамо”, в г. Пярну он строил гостиницу “Эстония”. Он год пропускал, потом опять учился. Тогда учёба была платная, ему некому было помогать. Отец был строителем, а мама торговала на базаре ягодами, яблоками. В семье было пятеро детей, он один получил высшее образование. А сестра его была замужем за еврея. Фамилия Шалман. Он был изумительный человек, очень хорошо относился к нашей семье. Помню, он был уже присмерти, тринадцать дней до его смерти. У меня был день рождения, сестра пришла меня поздравить, она пришла из парикмахерской. Он его сказал: ”Рива, какая ты сегодня красивая, как графиня Марица”.

И. Он была старше вас?

Р. Да, на 19 лет. На меня молодые, вообще, не смотрели. Я имела успех только у стариков.

И. А сестра как жила?

Р. У сестры была очень тяжёлая жизнь. У неё был очень симпатичный муж Яша. У неё было четверо детей, все мальчики. Первый ребёнок умер в России. Через 10 дней. Потом родился Эси, Карл, последний Пейсах. Сестры муж был развратник, я бы сказала. Всю жизнь у него были любовницы. Но она жила так, что никогда не показывала виду. После его смерти я спросила: “Рива, скажи честно, ты знала или ты притворялась?” Она сказала: ”Конечно, я всё знала! А что оставалось делать? Я должна была поднимать своих детей”.

И. А что она закончила, чем занималась?

Р. Она окончила консерваторию. Но у неё были искривлённые руки, после войны у неё сразу началась подагра. Она была простой швеёй у мужа на текстильной фабрике, на оверлоке шила. Потом она работала в театральном обществе. Они там чем-то красили шёлковые платки, какая-то специальная техника. Она ушла на пенсию немножко раньше, поэтому пенсия была небольшая, но у неё изумительный самый младший сын, он её буквально на руках носил.

И. А до войны она не работала?

Р. Она занималась маминым делом, её мастерской и магазином.

И. А у Вас какая была работа?



Р. Я, как я хотела поступить в Тартуский университет на языки, в основном, на немецкий язык, я его знала и хотела основательно изучить. Думала факультативно изучать английский. Я была уже замужем, это были пятидесятые годы. Я год ходила на подготовительные курсы, я готовилась к экзаменам, я сдала экзамены, вроде бы прошла по конкурсу. И вдруг мне сообщили, что, поскольку мой папа был тем, кем он был, они не могут меня принять. Вот так. Он же сидел, он был враг народа. Я была такая злая. Я сына, мы его сунули в школу в 6 лет, и я пошла работать. Пошла я, первым делом, в книжный магазин “Lugumisvara”. Я сидела в отделе заказа иностранной литературы. Я сдала сначала экзамен по немецкому языку. Я знала русский, эстонский и немного английский. Меня взяли на работу. Я там проработала до тех пор, пока там не разразился огромный скандал. Заместитель директора во время ревизии подделала документы, директору пришлось потом выплатить большую сумму. Я после этого скандала оттуда ушла. Зять моей сестры уговорил меня пойти работать к нему. Он был заведующим промтоварной базы и, ему был нужен честный человек, чтоб заведовать складом ювелирных товаров. В это время он поехал в Москву на ярмарку, и с ним случилось несчастье, его сбил троллейбус. Он долго болел, потом хромал, но всё-таки вышел на работу. Его заместительница хотела поставить эстонку на место заведующей ювелирным складом республики. А когда вернулся зять моей сестры, он поставил меня на это место. Я проработала там 15,5 лет. В то время мой складской остаток был 7,5 млн. рублей. Бывало, я ночи не спала, срабатывала сигнализация, мы с милицией ехали проверять. Тяжело было работать. Потом поменялось несколько руководителей, новое начальство хотело проворачивать какие-то тёмные дела, а со мной такие дела не проходили. Меня решили убрать. Сначала увеличили объём работы, добавили к золоту металлические изделия. Так как я не могла одна охватить этот объём работы, мне дали двух помощниц, которые очень скоро сделали большую недостачу. Я, как заведующая, отвечала за всё это, меня даже в суд таскали. И я попала в сумасшедший дом, у меня была ужасная депрессия. Психиатр мне сказала: “Вы даже не смотрите в сторону работы. Будете гулять, спать днём, ходить в театр, о работе даже не вспоминать”. Я ушла с работы, долго лечилась. Когда лечение подошло к концу, я начала плакать. Мне осталось 1,5 года до пенсии, а я без работы. Помог случай. Я встретила одну знакомую, с которой мы когда-то на базе работали. Она договорилась с заместителем директора фабрики “Марат”, где она сама работала. Они открывали новый цех и взяли меня в ОТК. Я была простой рабочей, работала на фабрике. В один прекрасный день звонит телефон: “Мы вас просим, умоляем, идите обратно работать на базу, приведите в порядок ювелирный склад”. Я ответила, что, если мне даже дадут миллион, я ни за что туда не вернусь. Я проработала на фабрике больше 10 лет, заработала максимальную, в то время, пенсию. Ушла с работы, когда мне было 65 лет. Муж у меня умер в 92 году в январе, а я в мае 92 года ушла на пенсию, я почувствовала, что надо уходить. После этого я живу со своей семьёй. Дети, внучка маленькая, собака. Я готовлю, убираю.

И. А где Вы научились еврейской кухне? До войны Вы были маленькой, во время и после войны было не до этого.

Р. Во-первых, моя сестра кое что знала Я у неё спрашивала, если меня что-то интересовало, наблюдала. Я не знала никакую кухню, я после войны даже ножом и вилкой не умела пользоваться. Я с мужем ходила в интеллигентные фешенебельные дома, я там внимательно смотрела, какая сервировка, что готовят, как едят. Я всему училась. А еврейская кухня, я тоже смотрела. Люблю кнейдлах, с удовольствием их ем. Фаршированную рыбу не делаю, с детства не любила.

И. А в вашей второй семье уже ничего еврейского не было?

Р. Пока был жив мой папа, он жил недалеко от нас, все праздники – Рош-ха-шана, Йом-Кипур, Пейсах, Пурим, Ханука, всё мы справляли. Один раз у меня, другой раз у сестры. Когда у сестры муж умер, все праздники были только у меня. Моя семья всё знала. Муж надевал кипу, перед тем, как садился за стол. Он очень уважал моего папу. Хоть они очень спорили. Мой муж был из бедной семьи, он пролетарий. А отец придерживался более правых взглядов. Очень спорили.

И. А эстонские праздники были?

Р. В рождество ёлку дети хотели и деда Мороза. А в первый год я хотела показать что-то. Была пасха и стала красить яйца. Я сплела маленькие корзиночки, покрасила яйца и положила в эти корзиночки яйца, конфеты, печенье. Тогда ещё моя гувернантка у меня жила. Я её привезла из деревни, когда у меня родилась дочка. Она жила у меня три года. Дочка тоже тогда говорила по-немецки. Мой муж пришёл, увидел эти корзиночки с яйцами и сказал: “Ты что, хочешь, чтоб меня с работы уволили?” У нас тогда в одной комнате жил НКВД-ист. У нас ведь была коммунальная квартира, в ней жили 13 человек. Когда дети были маленькие, я утром стояла и разводила их в ванну, туалет, потому что там уже была очередь. В кухне стояли 3 керогаза.

И. Отец ваш до конца соблюдал кошер?

Р. Да. Но, конечно, он уже не мог полностью соблюдать. У него была комната отдельная, в доме недалеко от нас. В субботу и воскресенье он приходил к нам. У нас была еда не совсем кошерная, но свинины у нас не было. В будние дни он ходил в диетическую столовую. Утром и вечером он что-то готовил сам.

И. Он не женился 2ой раз?

Р. Нет, не женился. Но любовницы у него были. Он был очень религиозный, но и светский человек. В субботу вечером он ходил в ресторан, брал бокал вина, что-нибудь сладкое.

И. А синагога после войны была здесь?

Р. Да, была, на улице Марии Магдалены. Помню, когда умер муж сестры, я приехала в синагогу, чтобы сказать, что зять умер. Он умер рано, ему ещё и шестидесяти не было. У сестры была фамилия Козловски.

И. В школе вы ходили в какие-нибудь кружки?

Р. Меня пытались учить музыке, но что-то не получалось, не хотелось мне!

Тогда папа сказал мне: “Не хочешь музыкой заниматься, займись чем-нибудь другим”. Я захотела заниматься английским. Я ходила туда. Мать была учительницей музыки. А дочка приехала из Англии, и они преподавала здесь английский. Это не были уроки, где сидели, писали и читали. Мы говорили. Она шла на кухню что-то готовить, я шла с ней и всё время говорили по-английски. Она дружила с женой посла Великобритании. Её фамилия была Кингхорд. У этой мадам Кингхорд мы были в гостях. Это на Вали улице. Где горка. Там лифт въезжал прямо в квартиру. И там в квартире был фонтан. И вторая подруга моей учительницы была княжна Софья Волконская. С ней мы гуляли всё время говорили по-английски. Мой сын говорит: “Мама, ты всегда хорошо жила”.

И. А дети у вас кем стали?

Р. Дочка кончила 21 школу и хотела поступить в педагогический институт на эстонскую филологию. Но она сдала какой-то экзамен на тройку. И на следующий экзамен она не пошла. В это лето муж очень болел, что-то у него с печенью было. И я осталась с ней и не знала, что делать. А у неё в школе был класс с химическим уклоном. Я пожаловалась нашей знакомой, у которой муж работал на кафедре химии в пединституте. Он взял её лаборантом. Она год проработала там, всему научилась А летом она была в трудовом лагере командиром отряда. А звонит нам : “Папа, приезжай, мне нужно сдать последний экзамен”. Оказывается, она сдавала экзамены в ТПИ на экономический факультет. А мы даже не знали. Привезли её на машине в город, помню, что был страшный туман. Она сдала последний экзамен и поступила на экономический факультет. Она кончила ТПИ. Много лет она проработала в большой фирме главным бухгалтером. Потом вдруг ей надоела бухгалтерия. Теперь она менеджер по компьютерам. Как-то один раз её уволили. Фирма уволила всех, кому за сорок. Она полгода была без работы, не хотела идти работать в маленькие фирмы, она привыкла к большой зарплате. Потом её позвали в ту фирму, с которой она начинала, там она работает до сих пор. А сын не хотел учиться, был лодырем. С прекрасной головой, а лодырь. Отец его заставил поступить в строительный техникум. После окончания техникума его послали в Тарту в институт животноводства каким-то инспектором по строительству. Потом работал в строительной организации директором, фирма “Реффо”. Потом он эту фирму приватизировал, у него работало больше 100 человек. Прекрасно работала фирма, он хорошо зарабатывал. И вдруг – банкрот, и такой банкрот! Эти суды продолжаются по сей день. Сидит этот банкротный управляющий и живёт за его счёт. Он не поладил с его старшим бухгалтером и дело попало в полицию. Следователь, который вёл это дело, вызвал сына и казал ему, что, исходя из документов, никакой вины сына ни в чём нет. Следователь рекомендовал сыну подать в суд. У сына был инфаркт головного мозга, он был парализован, у него были две сложные операции. Он решил, что у него нет здоровья ходить по судам. Он инвалид. Сын организовал небольшой ресторан “У Швейка”. Чешский ресторан. Сначала дела шли неплохо, прошлым жарким летом люди не хотели сидеть в помещении, доходы были небольшие, а аренда помещения стоит дорого. Теперь он хочет продать ресторан.

И. А внучка чья?

Р. Сына. Он второй раз женат. Первая жена у него умерла от рака. Очень удачная девочка, ей 23 года. Она училась в педагогическом, но не закончила, ушла с последнего курса. Она училась на режиссёра. Она работала в городской мэрии и работала по связи с иностранцами. Она окончила английский колледж, хорошо знает финский, шведский, немецкий. Потом там сменилась власть, и она работала на телевидении, готовила культурные передачи. Там мало платили, а у неё квартира, муж. Теперь она работает в какой фирме.

И. А какими были ваши отец и мать?

Р. Мама была очень хорошего характера. Все её называли просто ангелом божьим. Она была изумительно добрая, чутка, хорошая женщина. И ещё очень красивая была. Её все люди любили, уважали. Когда она умерла, это была просто трагедия. Не только для нашей семьи, но и для всех окружающих. Её столько людей провожали, я такого моря людей ещё не видела. Мы жили на Ратушной площади, так вся площадь была полна народа, все пришли её провожать. А папа был совершенно другой. Он был, я бы сказала, чёрствого характера. Он был такой… немножко, я даже не умею сказать. Причём, я очень любила папу. Но он был такой настойчивый очень, упрямый. Но, тем не менее, он делал много добра людям, не афишировал это, не показывал, а потом выходило, что это он сделал.

И. А кто дома руководил? Ведь в семье всегда кто-то главный?

Р. Я думаю, всё-таки, папа. Я помню, сестра была страшно одарённая, но лентяйка. Он даже орал на неё, заставлял сидеть часами за роялем, что тоже не хотелось. Папа был очень требовательный. Был большой чистюля, он мог ходить и собирать пылинки с ковра, без конца мыть руки. От всех требовал такой чистоты.

И. А в семье какие были отношения: добрые, строгие, какие?

Р. Всё-таки, добрые. Мама была настолько прелестный человек, что с ней не могли быть иными отношения. Помню последнее воскресенье перед тем, как мама должна была идти на операцию, мы жили тогда на даче. Мы гуляли по лесу, и мама несколько раз сказала: ”Мой Герман! Ты самый лучший мужчина на свете”.

И. У них были друзья, с кем они дружили?

Р. Были друзья. Но в Таллинне не принято было отмечать дни рождения. Детские, да, отмечали. Мне всегда справляли день рождения. Сестре меньше помню. А у родителей никогда. Вот на Пейсах , всегда у нас было много народу, тёти, дяди с семьями. Всегда кто-нибудь из холостых, одиноких знакомых приходил.

И. А где отдыхали? Или отдыхать было некогда?

Р. Отдыхали всегда. Я была маленькая, у меня были лёгкие не очень здоровые. Мы снимали дачу в Хийу. Считалось, что лесной воздух будет мне полезен.

И. Всей семьёй отдыхали?

Р. Нет, на даче жили всё время я и моя воспитательница. Сестра отдыхала с нами не всегда, а родители приезжали на выходные, они работали. Потом снимали дачу в Хаапсалу. НО снимали уже дачу с роялем, чтобы сестра могла упражняться. И её учительница тоже с нами была на даче, они там тоже занимались.

И. Бабушка со стороны отца носила парик?

Р. Да, он носила парик и ещё такую маленькую вязаную шляпку, т.е. голова всегда была прикрыта.

И. У них что, была ортодоксальная семья?

Р. Нет, не думаю, но у нас в столовой висели большие фотографии бабушки со стороны отца и бабушки со стороны матери. И она обе были в париках.

И. Почему многие евреи остались во время войны в Таллинне?

Р. Наш раввин Аба Гомер родом из Германии Он говорил всем, что ни в кое случае не надо уезжать. Немцы такой культурный народ, не надо слушать то, что говорят, это всё неправда. Не надо бежать от немцев.

И. Неужели он не слушал радио, не читал газет?

Р. Не, знаю, но агитация была такая, что уезжать не надо.

Поэтому мой папа никогда бы не уехал. Так что, мой папа несмотря ни на что, как большой праздник отмечал 14 июня. Мы всегда в этот день ходили куда-нибудь в кафе и отмечали этот день, как день нашего спасения.

И. А муж сестры во время войны уехал в машине красного креста. Что с ним дальше стало?

Р. Он был в трудармии. Мы были в Казахстане, он был в какой-то организации по добыче ископаемых. Где-то в Тянь-Шане добывали вольфрам. Он там был бригадиром, но он часто бывал дома. Он там нахлебался всякого. Потом он очень тяжело заболел, у него был брюшной тиф, и, его, наконец, списали.

Его уже здесь мобилизовали, поэтому он уехал с красным крестом. А его брат был в эстонском стрелковом корпусе. Но с ним там что-то произошло, и его послали в штрафной батальон. Но он всё же выжил, но он умер здесь очень молодым. Они оба умерли рано, друг за другом через год.

И. Когда умер муж сестры?

Р. Ему ещё 60ти не было. Он в 1914 году родился. Нет, было 61 или 62 года.

И. Соня Фурманская, одна из создателей женской студенческой организации. Какой?

Р. Организация называлась “Хацфиро”, это было в 20е годы или начало 30х. Она закончила юридический факультет Тартуского Университета. А организация эта была для еврейских девушек-студенток. Направление этой организации я не знаю.

И. Во время войны она где была?

Р. Она была эвакуирована. Она единственная из их семьи, которую не арестовали. Она жила отдельно в Таллинне, она была замужем за Гликмана. А Гликман был здесь послей войны председателем верховного республиканского суда. Потом она с ним разошлась и вышла замуж за Эткина. А Эткин умер недавно.

И. Её убрали из адвокатуры, потому, что она еврейка?

Р. Да, поэтому. И ещё потому, что она была раньше богатая.

И. А кто у них умер в лагере?

Р. Это был Исаак. Он работал на тяжёлой работе, потом съел всю пайку этого сырого хлеба, больше не надо было. Это всё на глазах моего папы.

И. Вы говорили, что отец крутил живую курицу у вас над вашей головой. Как это называлось?

Р. “Гешлоген Капорес”. Это перед Ханукой. Чтобы отогнать злых духов. Я уже плохо это помню, могу что-нибудь напутать. Уром, когда молился он это делал.

И. Когда восстановилась община, как Вы это восприняли? Что Вы делали в общине?

Р. Я, конечно, старалась помочь общине. Я пошла сразу, взялась на учёт. Тогда председатель был Лазейкин, я пришла, спросила, можно ли мне в общину. Конечно, он мне сказал. Тогда я была моложе, я считаю, что я немало делала. Я много ходила, навещала пожилых людей. Я сразу же поступила в “Вицо”, и мы себе поставили задачу навещать пожилых людей, с ними поговорить, расспросить, какие у них нужны, какие желания. И я старалась с ними бывать и нести в эти еврейские дела, в которых еврейский дух немного заржавел, возбудить, восстановить его. На “Пурим” мы делали Хоменташен, на “Хануку” – машкес картофельные. Старались, как могли.

И. А сестра участвовала?

Р. Почти что, нет. Он записалась, тоже ходила.… Но она уже была больна и не могла ничего делать.



Со своими бывшими школьниками нашей еврейской школы мы собираемся раз в месяц. Это те, кто ещё ходит, кто может придти. Собирается человек 15-16. Мы пьём чай, кофе. Беседуем, вспоминаем. Это происходи в помещении общины, т.е, фактически в нашей школе.