Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая - korshu.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая - страница №1/2




Юрий Богданов. Интервью

Юрий Богданов

Интервью


Москва

Россия


Дата интервью: октябрь 2004

Интервьюер: Элла Левицкая


1 кассета, 1 сторона
…увидел женщину с двумя детьми. Показалось мне, еврейка, молодая такая. Я подошел к ней и спросил, чем я могу помочь? Вот это, наверно, интересно?

Очень.

Вот этот я, наверно, вам и прочту. Это написано как раз об этом деле, когда я увидел эту семью и как я мог тогда помочь. Это вот, из этого. А остальное, это вещи, дни, проведенные в боях. Пока я переправился, а переправившись, наконец, достигнув, я оказался в СМЕРШе, но это уже второй вопрос. Это второе, что я нашел, чем я мог быть вам как-то полезен. И третье, это, наверно, немножко, у меня много написано, но немножко вам из моего участия в боях под Москвой. Это то немногое, что, наверно… Я все, наверно, тоже не могу, это очень много, наверно, я не знаю, какие возможности. Это та часть, которая… Здесь меня, под Москвой, первый раз и ранило. Вот, у меня остатки еще до сих пор. Под Москвой я получил, в 1941 году, мне Калинин вручал медаль «За отвагу». В 1941 году это было. Мне было 20 лет. Был на фронте я, получил эту медаль. Всего у меня 27 орденов и медалей, но самая дорогая у меня вот эта медаль «За отвагу». Вот о ней я пишу и о тех боях, которые тогда были. Вот, три, из того, что я подготовил к вашему приходу, вот позвольте, если я вам зачитаю какую-то часть. Это может быть из того, что я вам назвал. Устраивает вас это?



Да. Давайте начнем с первого.

С первого. Дальше, надо знать, сколько я буду вам читать, сколько это нужно, сколько у вас есть возможности?



Юрий Яковлевич, мои возможности не ограничены, абсолютно. Так что давайте исходить из ваших.

Сегодня 20 октября 2004 года, город Москва. Я, Элла Левицкая, провожу интервью с Юрием Яковлевичем Богдановым. Давайте начнем с ваших бабушек и дедушек, если вы не возражаете. Вы их знали?

Да, они есть у меня, и фотографии все есть всех бабушек и дедушек. Значит, родился я в 1921 году в городе Бобруйске на улице Летерта, дом 21. Мама моя, Алерия(?) Волфовна (?) происходила из интеллигентной, по тому времени, семьи. Отец и мать, мои, дед – Вулф, имел смолярную мастерскую в деревне Свисточ, под Минском. Смолярия обеспечивала жизнь всей их большой семьи. У мамы было две сестры: сестры Мира и Софа, и два брата: Эля и Мейшл. Хочу сказать, что все они были культурными и образованными людьми. Я мало знаю об их деловых качествах, но хочу сказать, что все они были прекрасные матери и отцы, в этом видели свое основное предназначение. Сейчас из первого поколения этого большого семейства мамы, сестер, братьев, детей остались только я один, из следующего поколения двое: это Сара и Соля, это племянники брата. И из третьего поколения трое: мои дети, Таня и Костя и сын Сары Миша. Папа мой, Яков Григорьевич, происходил из крестьянской еврейской семьи. Мой дед, Гершен, жил в деревне Паличи, близ Бобруйска. В их семье было три брата: папа, Носел и Фоля. Носен жил в деревне Дороганово, около Бобруйска, имел две коровы и лошадь и вел хозяйство. Фоля уехал в Польшу, окончил там университет в Варшаве и жил в Гродно. В 1928 году дядю Носена раскулачили, отобрали все и выслали в Сибирь. После лагерей он с женой обосновался в Новосибирске. Детей у них не было. Он был очень дружен с папой. Сначала в 1958 году ушла из жизни его жена Нехаме. Сам он, одинокий и больной, скончался на улице Новосибирска от разрыва сердца. В 1970 году я ездил на похороны, похоронил его. Тяжело вспоминать все это. Дом его и накопления остались государству, так как все это было завещано моему отцу, а отца уже не было. Единственное, что мне удалось взять из его дома, и что осталось от Носена, это его молитвенник и другие еврейские книги. И еще в рамке на стене был портрет ребе, выполненный из написанных по-древнееврейски изречений, в которых я до сих пор не разобрался. Вот и все, что осталось от человека. В 1941 году фашисты расстреляли дядю Фолю. Семье, жене, детям, это Леве, Грише и Малке, удалось бежать. Потом Лева и Гриша были взяты в Советскую Армию. А Малка оказалась в Вене и вышла там замуж. Лева и Гриша писали с фронта папе, присылали фотографии, которые у меня сохранились. В 1943 году Леву убило на фронте. После окончания войны в 1947 году Грише с матерью удалось из Германии по чужой фамилии, кажется, оказаться в лагере для перемещенных лиц и уехать в Америку или Аргентину, точно не знаю. Зимой 1947 года он приехал в Москву пред тем, как он покинул нас, проститься с нами, но ничего об этом не рассказывал. Больше никаких сведений о нем я не имел. Все это время установить какие-либо связи с ним я не могу. Я помню Бобруйск, где я родился, молодого отца. С 1927 года мы жили в хорошем доме. Папа был очень удивительный человек и имел свою мастерскую по навивке жерновов для помола хлеба. Жернова, которые он делал, пользовались большим спросом в создаваемых тогда совхозах и колхозах. В 1928 году на выставке сельскохозяйственных орудий он получил золотую медаль, которой очень гордился. Куда она делась сейчас, я не знаю. Однако, уже в 1928 году его посчитали лишенцем, то есть он не имел избирательных прав, не имел продовольственных карточек и практически у него отобрали все, что у него было.

Простите, что я вас прерву. А почему?

Потому что он считался нэпманом.



Это было частное предпринимательство, да?

Да. В таком положении первое, что он сделал, это отправил в Москву учиться моих братьев: старшего брата Сему и среднего брата Володю. Сема поступил в 1929 году в Московский университет и блестяще окончил его. Затем он начал предпринимать попытки к тому, чтобы все мы переехали в Москву. Чтобы как-то обустроить нас, он вначале поехал сам. Он нашел место под Москвой на станции Подлипки. Мы с мамой это время оставались в Бобруйске. Мне было 9 лет, это было в 1930 году. Ночью в дом постучали. Мы проснулись. В дом вошли трое мужчин в кожаных куртках, перевернули весь дом и все ценное выкладывали на стол. Потом все ценное, это облигации, серебро, деньги, драгоценности, которые еще оставались, сложили в чемоданы и вместе с мамой уехали на коляске.



Они представились?

Это были из ОГПУ люди, которые искали у нас золото. Мне приказали одному оставаться дома. Но ближе к утру к дому подъехала та же коляска. Вышел из нее один из трех участников обыска, взял меня посадил в коляску и поехал по городу, все время спрашивая, где отец, где братья, где спрятано золото, где спрятаны деньги, но ничего этого я не знал. Рано утром привез меня обратно домой. Я убежал к дяде Эле, который жил на улице Пушкинской. В тот же день мы дали телеграмму папе, что мама находится в тюрьме. Папа приехал, причем я несколько раз ходил туда, носил ей передачу. Один раз мне удалось ее увидеть. Я увидел маму за решеткой. Никогда не забуду ее похудевшего за несколько дней лица, гладко зачесанных волос с каким-то кровавым следом на голове, беспокойных глаз и протянутых ко мне рук. На меня это произвело страшное впечатление, и я уехал домой. Дядя Эля вызвал отца из Москвы. Прямо с вокзала отец поехал в ОГПУ. Дело вел такой, Голубовский, который, говорят, присвоил все, что он взял себе. Домой уже папа пришел с ним. И, видно, отдал все, что у него еще оставалось. Вечером папа привел маму домой. Единственно, что я помню, что отец решил во что бы то ни стало спасти маму, поэтому он и отдал все, что было. И я помню, что он сказал мне, маленькому мальчику, он сказал, что мы бедняки. Я это запомнил, хотя мне было всего 9 лет. Они с мамой проговорили всю ночь. Отец упрекал маму, что она не хотела уехать в Америку в 1926 году, когда была эта возможность. А сейчас они решили переезжать в Москву все. Отец устроился работать десятником под Москвой, 30 километров от Москвы, на станции Подлипки Северной железной дороги. Там были построены бараки для рабочих, и в одну из комнат этого барака приехали мы с мамой. Ну, и началась наша жизнь под Москвой. Я прекрасно помню дорогу в Москву, пересадку в Минске, встречу с родственниками и так далее. И так я стал жить в Москве по новому адресу, которого еще не было, но эти все бараки находились в Комитетском лесу между Подлипками и Болшевым. Сразу стал вопрос о дальнейшей учебе. Оказалось ,что ближайшая школа находится в 5 километрах. А в Бобруйске я учился в 3 классе еврейской школы. Русский язык я знал плохо, поэтому я поступил во 2 класс школы, в которой я и стал учиться. Ну, здесь у меня написано, как меня приняли ребята, как меня лупили, и все прочее.



Вам это читать трудно? Если можно, потому что я все равно буду задавать вам эти вопросы.

В школу я ездил на электричке, но я вспоминаю, что когда я сходил с электрички, меня встречала компания ребят, и каждый раз я приходил домой в слезах.



Это, когда вы ехали в школу?

Когда я ехал обратно из школы. Хотел помочь мне и помог мой старший брат, который в это время учился в университете. Пережил я из-за своего еврейства тогда очень немало.



Это были антисемитские выходки, как вы считаете?

Может быть, тогда-то я и понял ту разницу и то, что такое еврей. Я это понял именно в те годы. Много пришлось пережить, но говорить мне об этом как-то не хочется.



А в школе, вы тоже испытали?

В школе? Ну, так, это было еще до войны, это был 1940 год, это был не 1940, это был 1930 год. Конечно, испытывал. Хочу сказать, что в то тяжкое голодное время, это 1930-1931 год, в стране была жестокая карточная система. Все основные заботы по дому целиком легли на маму. Надо было отоварить карточки по дороге домой, надо было всех обстирать, покормить. Один раз в неделю мы ездили с мамой в Москву отоваривать карточки и обязательно заезжали к тете Миле, которая там жила. С нагруженными сумками мы уже к ночи возвращались домой. Кроме того, надо было заготовить, наколоть дрова, нанести воды. Все работали и, в основном, все это ложилось на меня. Мама, как она справлялась, я до сих пор не понимаю. И все это, в основном, лежало на маме. Это дало мне в детстве хорошую закалку, умение все делать по хозяйству. Особенно тяжелой для мамы была стирка белья. До сих пор помню прачечную, где сами стирали в больших корытах. Она была около бани, недалеко от школы. Мама собирала белье, и когда я шел в школу, я относил это белье в прачечную. Пока я был в школе, мама стирала это белье. А потом, после уроков, я заходил в прачечную и вместе с мамой уносил уже выстиранное, но еще мокрое белье. Это было очень тяжело. Потом я уже приспособил для этого рюкзаки и санки. Тяжелее всех было, конечно, маме. О матери, если я успею, я хотел бы рассказать отдельно. Сейчас, когда мне столько же лет, сколько она прожила, все понимаешь совсем по-другому. До сих пор я чувствую свой долг матери. Каждый раз, приходя к ней на могилу, я это вспоминаю. Кстати, отец, ему в это время было 42 года, и не смотря на все пережитое, он обеспечивал нашу жизнь, жизнь детей, всех, которые учились, был единственным средством, единственным человеком, который приносил деньги. Много раз его выгоняли с работы, но одно я хочу сказать, я хочу вспомнить, он работал на складе и одновременно он работал кассиром в какой-то строительной организации, не помню, какой. И перед окошечком, из которого он выдавал деньги, над окошком, висел портрет Сталина. По чьей-то вине он упал и разбился. На следующий день отца уволили с работы, хотя его вины в этом не было совершенно. Жизнь его, очень энергичного и очень честного человека, была полна унижений, чтобы прокормить свою семью. Мама все время вспоминала свою блестящую, как ей казалось, жизнь в Бобруйске, осуждала папу, что он все отдал. Но я и сейчас считаю ,что если бы он этого не сделал, все бы мы оказались в Гулаге, и он был прав. Тем временем, уже окончил университет старший брат Сема. Он учился у блестящих профессоров, Фабриканта, Вульфсона. Математику читал ему Ландау. После окончания университета его взяли в научно-исследовательский институт, и он с успехом работал в институте с 1937 года до войны. Началась война, и его взяли на фронт. Но он успел провоевать только 2 месяца, и его затребовали обратно в Москву в институт, потому что работа, которую он вел, имела большое военное значение. Институт переехал в Свердловск. В Свердловске продолжалась работа, но там произошло самое большое несчастье. Ввиду того, что во время опыта не были выполнены все требования техники безопасности, его убило током. В 1942 году в декабре месяце его не стало.

Простите, какой факультет ваш брат кончал?

Физико-математический. Ну, сейчас у меня все его докторские диссертации. Он защитился, доктором стал. Все эти документы у меня есть.



Совсем же молодой?

Он был, конечно, молодой для доктора. Он очень талантливый был человек, и поэтому все это так сложилось. Надо сказать, что его похоронили тогда в Свердловске, и после этого меня все время мучило, что ничего там нет, кроме бугорка. После войны я был направлен в академию в Харьков.



Военную академию?

Да. Во время учебы в академии я проходил практику в Свердловске. И с огромным трудом мне все-таки удалось найти то место, где он был захоронен и поставить ему там памятник. Я нашел ту женщину, которая помнила маму, которая приехала, чтобы его похоронить. Ну, что еще можно сказать об этом времени? Мамы не стало в 1954 году.



Уже в Москве?

Уже в Москве. Папы не стало позже. Никого уже нет. Все они похоронены на еврейском кладбище в Пироговке.



А похороны были по еврейскому обряду?

Похороны мамы и папы были по еврейскому обряду.



Если вы не возражаете, мы вернемся немного назад, к вашему детству. Дома вы разговаривали на идиш?

Дома с мамой и с папой я разговаривал на идиш. И до сих пор, приходя на кладбище, я разговариваю с мамой и с папой на идиш. А вообще, я говорю только по-русски. Дома общаться на идиш мне не с кем.



О Бобруйске времен вашего детства вы что-то можете вспомнить?

О Бобруйске? Я помню улицу, я вам назвал адрес, где я родился.



Какой это был город, большой, маленький?

Это был большой город. Я его очень хорошо знал. Там много у меня было родственников. Это был большой, хороший город. Мне, к сожалению, больше не удалось в него приехать, но я все-таки думаю туда поехать. Это был хороший город. Половина – евреи. Я помню не только это. Я помню синагогу, в которую отец меня всегда водил.



У вас в семье соблюдались еврейские обычаи?

Еврейские обычаи соблюдались обязательно. У нас была Суркис во дворе. Вообще, отец жил очень широко. Он имел возможности. В городе его почитали, как верующего.



Какое образование было у отца?

Образование у папы? У папы было образование 4 класса. Но он был очень энергичный и очень деятельный человек. А образование у него было очень малое. Это не мешало ему жить во имя своей семьи, я считаю так. И эту свою миссию он выполнил прекрасно. Наверно, лучше, чем я.



А еврейское образование отец получил, да?

Конечно! И отец, и дед мой. Вот, фотографии есть деда у меня. Дед у меня был очень верующий человек. И когда мы уже выехали из Бобруйска в Москву, приехал к нам дед из Паричей. Я помню, у нас было много посуды. Мне уже 83 года, но я помню, как каждую чашечку, каждую тарелочку он заворачивал в отдельную бумажку и клал, дабы она не разбилась. А в Паричах у него был дом очень гостеприимный. Мы там всегда в Паричах и в Дороганово лето проводили, там была наша дача. Вот так все было до войны.



Мама кашрута придерживалась?

Да, мама тоже была из еврейской семьи. Мама была, что называется, еврейской матерью. Когда говорят «еврейская мать», я не думаю о чем-то. Для меня эти слова, это моя мама. Такой была моя мама.



В Бобруйске, в основном, какие были дома, одно-, двух-, многоэтажные?

У нас каменный дом был. Я не знаю, снимал ли отец, или это был его дом. Мне кажется, он снимал его. Дома были каменные одноэтажные. Я помню, синагога была очень вместительная, очень большая. Она была, как синагога, вверху были женщины. Была большая синагога.



Традиционная?

Да. В Бобруйске же были очень большие бои. Там мало, что осталось. У меня не хватает сил туда поехать. В основном из-за сил. Я, к сожалению, помню, хотя это было почти 75 лет тому назад. Ну, это осталось. Итак, я проучился в этой школе, кончил 10 классов. Это был уже 1939 год, когда я пошел на службу. Тогда призывали с 18 лет, мне уже было 18. Меня призвали на службу. Много ребят моих пошли в военное училище. Это был 1939 год. Я же для себя как-то не видел военного какого-то продолжения моей жизни, поэтому я пошел служить. И попал, после того, как я кончил 10-летку, я попал в город Нарофоминск. Там была 14 танковая дивизия. В этой танковой дивизии был 14 мотострелковый полк. А в мотострелковом полку была рота связи. А в этой роте связи был радиовзвод. Меня, как окончившего 10 классов, тогда это считался грамотный человек, взяли обучать радиоделу в этом радиовзводе. И там я и служил. Прослужил я там 2 года. Значит, в 1941 году в сентябре кончался мой срок, я должен был уехать домой. К этому времени я уже был полноценным радистом. Я имел звание сержанта. Были такие две небольшие радиостанции, они назывались «РБ» – радиостанция связи с батальоном. Я работал хорошо на ключе. По тем временам я передавал 6 групп. Прослужил я, и в июне грянула война.



А вы еще не успели демобилизоваться?

Нет. Я должен был в сентябре уйти, а это июнь месяц. Ну, честно говоря, юноши рождения 1920 года… Ну, давайте, наверно, приступим к войне.



Если можно, чуть-чуть назад. 1937 год вы помните?

1937?


Ну, наверно, раньше начались эти репрессии.

Прекрасно помню этот страшный год. Это касалось непосредственно моих родителей. Это было раньше. Но 1937 год, тяжелый год сплошной боязни. В 1937 году, если вы хотите о 1937 годе, я подал заявление в комсомол. В 1937 году я был или в 8, или в 7 классе. И меня в комсомол не приняли.



Почему?

Не приняли потому, это я вспоминаю, у меня была там девушка, очень близкая мне. Она встала и сказала, что Юра мне читал стихи Есенина, имея ввиду меня. Я читал ей стихи Есенина. А она уже была комсомолка. И вот, тогда меня не приняли в комсомол поэтому.



А на отце вашем тогда уже не было этого клейма «лишенец»? После переезда в Москву?

Нет, этого уже не было. Такого преследования уже не было, мы просто жили бедняками, больше ничего. 1937 год – это год очень неприятный тем, что все боялись. Боялись лишнее сказать. Видите, за то, что я читал Есенина, меня не приняли в комсомол. Об этом времени очень правильно все фильмы, которые вы смотрите. Сейчас передают об этом времени фильм, все совершенно правильно. Все так и было.



Когда была война в Польше, вы уже в армии были?

Финская компания, это начало. Я был тогда в армии.



Не было тогда страхов, сомнений, что Гитлер может пойти дальше, перейти границу, напасть на СССР?

Значит, начнем с того, как я уже служил. В 1939 году я ушел из дома и уже служил. Я хочу вам почитать, вам будет интересно. Юноши 1920 - 1922 года рождения к началу войны были, в основном, на действительной службе в Красной Армии. Именно на долю этих мальчиков выпала судьба принять на себя ошеломляющий удар фашистской армии в июне 1941 года. По статистике из каждых 100 этих ребят в живых осталось 1-2 человека. В их числе оказался и я. Поэтому считаю своим долгом рассказать об этом времени. С 1939 года я проходил действительную службу радистом в роте связи, я сказал вам, 14 мотострелкового полка. Перед войной, в мае 1941 года, мне было присвоено звание сержанта. С большим уважением вспоминаю своих командиров, старших и младших. Они учили меня морзянке и материальной части. Самым большим авторитетом для меня тогда был начальник связи полка капитан Сухинин. Жили мы трудно. Было нас много. Спали на двухъярусных койках по трое на двух кроватях. Боевая учеба, спорт, дежурства, учение. Все мы были беспредельно преданы нашей родине. В возможность войны с Германией никто не верил. Политрук все время убеждал нас, что с немцами у нас договор о ненападении, они наши друзья. Вот Англия и Франция – наши враги. Так нас все время убеждали. Война началась. В воскресенье утром 22 июня 1941 года с 4 часов фашисты открыли внезапный артиллерийский огонь из тысяч орудий по нашим пограничным заставам и двинулись на восток немецкие бомбардировщики и танки. Мы спокойно спали в лагерных палатках. Как и положено в воскресенье, на час позже раздался сигнал подъема. Никто не знал, что война уже началась. Все шло по установленному распорядку дня. И только часам к 10 стали собираться взволнованные командиры, и каждый шепотом или про себя стал произносить слово «война». Вскоре мы уже сидели на скамейках в кузовах новеньких автомобилей защитного цвета. На заднем борту автомобиля был нарисован белый ромб, и в нем цифра «6», знак нашего полка. Плечом к плечу, за спиной упаковка приемопередатчика «РБ», сбоку противогаз, на ремне подсумок с патронами и лопатка. Между колен - карабин, через плечо – скатка шинели, на голове – каска, поглубже надвинутая на лоб, чтобы не сбило ветром. Шоссе Москва-Минск, знакомое нам по учениям, стало дорогой на войну. Вдоль автострады, сразу за обочиной, пестрели яркие полевые цветы. На полях колосилась рожь и зеленый лен. Каждый под стук и тряску думал о чем-то, о своем. Я был уверен, что война продлится недолго, никак не больше 3-4 месяцев, и поэтому к октябрю наверняка закончится. Приеду домой, поступлю в заочный авиационный институт, и пойду работать радистом во флот или в авиацию. А, может, в военное училище подамся. Движение не прекращалось. Иногда грузовик тормозили, и тогда все резко подавались назад. Правда, были сомнения: почему почти 4 месяца длилась война с маленькой Финляндией? А если с немцами? И почти вся Европа. Но Финляндия нас многому научила, и мы ошибок не повторим. Поля сменялись лесами. Вспоминалась мама, очень дорогая, далекая сейчас, вспоминалась близкая мне девушка. Где они сейчас, что они делают? Вспоминалось, как не зная друг друга, они еще совсем недавно приезжали ко мне в выходной день в Нарофоминск, как непросто мне тогда было добиться увольнительной. Знал ли я тогда, что между нами надолго встанет война? А колеса грузовика накручивали первые километры моих военных дорог. Уже на следующий день, опасаясь бомбежки, мы двигались ,в основном, в вечерние и ночные часы. Запомнился несчастный случай с политруком Бачиным. Он был во главе колонны, и для того, чтобы лучше видеть дорогу, стоял на подножке кабины. То ли он не заметил мчавшуюся навстречу машину, то ли она проходила слишком близко, но она сбила политрука. Он тут же скончался. Это была первая смерть в полку. Миновали Вязьму, Смоленск, переправились через Днепр и остановились севернее Орши. Здесь в лесу уже сосредоточился первый батальон и штаб полка. Сюда же должны были прибыть и остальные подразделения. Гордостью связи была автомобильная радиостанция «РСБ». Ее кузов с печками и полумягкими скамейками казался нам храмом. Старшим был командир радиовзвода лейтенант Росляков. Последнюю часть пути радисты ехали в ней. Вместе с Росляковым нас остановили у дороги для встречи подъезжающих машин. Неожиданно к нам подъехала черная «Эмка». В ней на переднем сиденье сидел генерал в черной кожаной куртке с генеральскими звездами в петлицах. Из машины быстро вышли два лейтенанта с автоматами на шее. Потом вышел генерал. От неожиданности мы замерли. Лейтенант Росляков строевым шагом подошел к генералу: «Товарищ генерал! Рота связи находится на марше». «Какого полка, какой дивизии?» – спросил генерал. «14 полка, 14 танковой дивизии» – отрапортовал Росляков. «Где командир полка?» - «Не могу знать, товарищ генерал» - «Всем двигаться к Борисову, сосредоточиться у переправы и ждать указаний. Передайте мой приказ командиру полка» – «Слушаюсь, товарищ генерал!». Генерал и лейтенанты сели в машину и двинулись дальше. Росляков побежал в лес докладывать о происшедшем. Авторитет генеральской формы был для нас абсолютно непререкаемым, не позволял в чем-либо усомниться. Появление генерала для меня, сержанта, было как появление Господа Бога, так мы были воспитаны. В это время мимо нас уже в обратном направлении проехала та же «Эмка», а за ней колонна из 10-12 машин. Прибежал Росляков, ему было приказано узнать фамилию генерала и его должность. Мы поехали вслед за прошедшей колонной. Через 5-6 километров была развилка дорог. И все пути в ней были забиты машинами, орудиями, повозками. Проехать было нельзя. «Эмка» с генералом куда-то исчезла. Вдруг раздался гул приближающихся самолетов. Это были немцы. Все бросились кто куда. Началась бомбежка. Каждый человек, побывавший под огнем, хранит воспоминание о часе, с которого у него началась война. Это тот час, та грань, тот рубеж, который отделяет его от привычного мира, изменяя его жизненные цели. Все, что волновало раньше, становится ничтожным перед жаждой к жизни и страхом перед смертью. Этот час был у каждого своим. Для моих знакомых, живших на Арбате, это была фашистская бомба, попавшая в театр Вахтангова и оставившая без крова сотни семей, живших вокруг. Для солдата в бою это внезапная смерть товарища, с которым он вместе пошел на фронт. Для меня это была бомбежка восточнее Орши. И сейчас, когда я вспоминаю начало войны, я вспоминаю именно этот час. Когда все кончилось, остались мертвые и раненые солдаты, десятки горящих и опрокинутых машин, убитые лошади и перевернутые телеги. Такого мы еще не видели. Все это произошло за несколько минут. Для нас началась война. Мне стала понятна роль генерала, однако произнести это вслух я не решался. Очевидно, то же думал и лейтенант. Никто не учил нас, что на войне могут быть и диверсанты, что можно драться и в обороне, в окружении, что можно оказаться в плену и в концлагере. Нас учили только наступать и наступать, а в жизни оказалось иначе. К счастью, наша машина осталась цела. Генерала найти не удалось, и мы поехали обратно в полк. В этом лесу севернее Орши мы провели пару дней. Приводили в порядок технику и себя, окапывались, готовились к обороне города. В лесу было тихо, только издали был слышен шум проходящих по дороге машин. Вот, уже неделя, как началась война, а о положении на фронте нам говорили очень скупо. К этому времени немцы заняли Минск, подходили к Борисову. Нам казалось, что такое положение сложилось только на нашем фронте. Мы не знали и даже не могли предполагать, что немцы уже заняли Латвию и Литву, часть Эстонии, Белоруссии, Украины, что уже окружены и уничтожены 14 дивизий Западного фронта. И в то же время героически сражается небольшой гарнизон Брестской крепости и множество полков, батальонов, рот, взводов, выходящих с боями из окружения. Нам казалось, что наш полк – это та несокрушимая сила, которая должна повернуть ход войны. Мы были уверены, что наше командование специально пропустило немцев вглубь страны, чтобы отсечь и уничтожить их, и именно наша дивизия, наш полк должны это сделать. Вечером 29 июня поступил приказ нашему полку занять оборону южнее города Борисова. Быстро прошла короткая июньская ночь, и уже 30 июня мы переправились через речку Березина. Штаб полка расположился южнее города, очень близко к Березине. Наконец-то мы в деле! Вот, начало войны. А потом мы попали в окружение, то есть мы поняли, что кругом немцы. И вот, 6 дней, каждый, день первый, день второй и так дальше.

Юрий Яковлевич, вы сможете мне это дать на пару дней? Я отсканирую все, и это войдет в ваши воспоминания, чтобы вас не мучить.

Знаете, я вам честно скажу. У меня это единственный экземпляр. Последнее время я неважно себя чувствую. Я хотел это дело напечатать. У меня эти вещи написаны очень…



Я сделаю электронную копию.

А где вы это сделаете?



У Светланы дома, там есть компьютер.

Вы мне все вернете.



Это я вам верну и сделаю дискетку. Вы сможете на любом принтере ее распечатать в любом количестве экземпляров.

Так надо иметь принтер.



А у вас в обществе, разве нет? Там же есть компьютер с принтером.

Давайте об этом кончим.



Вы об окружении стали говорить.

Да. В результате боев на Борисовской переправе мы оказались в полном окружении, и была дана команда, каждому выходить, как кто может.



Вы, это, какое количество человек? Взвод, полк?

Свою роту, допустим. Надо сказать, что не все выходили из окружения, и я вовсе не осуждаю их.



А что делали?

Сначала, когда мы начали выходить из окружения, у нас была группа в 12 человек. Но постепенно, пока мы шли по деревням, а нам надо было пройти, выйти из окружения и переправиться через Березину, постепенно ребята оставались то в одной деревне, то в другой, то с кем-то. В результате мы остались вдвоем с Дадунашвили. И мы с ним вышли из окружения. Я о каждом из 6 дней, которые я выходил из окружения подробно в этой повести написал. Встречалось всякое. Началось с того, что убили нашего командира отделения, Козлова Владимира Сергеевича. Мы похоронили его там же. Рассказать обо всем, - это очень тяжело. Если вы возьмете у меня, чтобы перепечатать, на что я хотел обратить ваше внимание, это, выходя из окружения, мы оказались среди тех, кто выходил и среди гражданского населения, которое выходило из Минска. Медленно шли по дороге несчастные люди, женщины, дети, старики. Оборванные, голодные они шли потому, что оставаться под немцами было для них равносильно смерти. Осталась в памяти невысокая смуглая женщина с двумя крохотными детьми. Она еле передвигала ноги. Дети, завернутые в голубые байковые одеяла, отчаянно кричали. Поравнявшись с ними, я спросил, как можно им помочь? Она посмотрела на меня усталыми безразличными глазами и сказала: «Убейте меня. У меня больше нет сил их нести, нет молока их кормить. Может, с одним из них я смогла бы продолжить дорогу, но чтобы спасти одного, я должна бросить другого. Но я не могу сделать это, лучше умереть вместе» - «Откуда вы?» – «Я из Минска. Я родила их 3 июня, им нет еще и месяца, они двойняшки. Мужа в первые дни войны забрали в армию. Где он сейчас – я не знаю. Когда бомбили город, я с малютками спустилась в бомбоубежище. А когда вышла из бомбоубежища и пошла к дому, его уже не было» - «А родных в Минске у вас никого нет?», спросил я. «Родители, мать и брат жили в Паричах, мы евреи, а там уже немцы. Если они не успели уйти, то в живых их уже нет. После бомбежки знакомые посадили меня в грузовик и эвакуировали. Но через несколько часов всех из грузовика высадили, грузовик забрали, а нам велели идти пешком до Смалевичей. А там сказали, что нас посадят на поезд. Так мы и шли. Но я все время отставала. А вчера я их потеряла совсем. Здесь я никого не знаю, у каждого свое горе. Убейте нас» – кончила она свою историю. Мы взяли плачущих детей на руки, отошли вместе с ними на обочину дороги. Я собрался открыть банку со сгущенным молоком, я писал об этом раньше, чтобы накормить их. А Дадунашвили, Дадунашвили, это грузин был со мной, пошел в лес по своим надобностям. Вскоре Дадунашвили вернулся и сказал: «В лесу, по-моему, стоят цыгане». Мысль о том, чтобы присоединить женщину к цыганам пришла к нему в лесу. Мы сразу двинулись к ним. Табор собирался в дорогу. На кибитку грузили различный скарб, быстрые ребятишки бегали вокруг лошади. Наше приближение заметил пожилой цыган и пошел нам навстречу. Видно, он полагал ,что мы хотим забрать лошадь. «У меня осталась одна лошадь, не отдам» – сказал он. «Мы не будем брать лошадь, но детей моей сестры вы посадите в кибитку. Сестра пойдет с вами сама» – сказал я. Цыган посмотрел на измученную женщину и спросил: «Жидовка?» - «Да, еврейка» – ответил я. Видно, он подумал об общности их судьбы и позвал кого-то из женщин табора. Мы вынули из рюкзаков трехлитровые банки со сгущенкой и отдали их цыганам. «Как мы, – так и они. Я их не брошу», сказал. Молча, глазами мы распрощались, вернулись на дорогу и пошли дальше. С того момента, как это произошло, прошло более 60 лет. Каждый раз, когда показывают телевизионный фильм «17 мгновений весны» и радистку Штирлица, прижавшую к себе двух малюток, я вспоминаю эту встречу. Если вы выжили, дорогие мои двойняшки, то мама рассказала бы вам обо всем пережитом и нас бы, наверно, вспомнила. Если нет вас в живых, то простите, что не сумели вас защитить. Смотрите, у меня здесь «6 дней», а еще у меня продолжение есть. Я постарался после того проследить судьбу каждого из них, и кое-что мне удалось сделать. Но это уже в другой повести. А эта повесть о 6 днях. Хочу сказать, что эти 6 дней кончились тем, что мы все-таки вышли к остаткам своего полка. Мы нашли остатки своего полка. Конец я вам могу прочитать. Штаб полка, если так можно назвать его остатки, стоял в сосновом бору на опушке. Трудно передать этот день шестой. Охватившее нас чувство радости: наконец-то мы дома! В роте связи осталось 7 человек, и не одного командира. Из радистов остался только Назаров, долговязый, худой, неразговорчивый. За эти дни что-то с ним произошло. Всегда приветливый, он встретил нас равнодушно. Узнав о нашем приходе, пришел начальник связи, капитан Сухинин. Он сейчас занял должность начальника штаба. Очень обрадованный нашим возвращением, он обнял и расцеловал нас. Тогда я не мог сдержать слез. Вручил Сухинину личные документы старшего сержанта Козлова. Его убило, и я пишу об этом. Рассказал об его гибели и ранении Сеодолеева. Нас накормили, и мы как-то успокоились. Кончились наши страдания и постоянная боязнь попасть в плен. Но мы сказали, что первый батальон нашего полка, к которому мы шли, чтобы обеспечить их связью, не успел занять оборону, попал под бомбежку, затем атакован танками и сброшен в Березину. Я заснул. Мне снилась болото, затянутое туманом, из топи которого я никак не могу выбраться. Кто-то разбудил меня, и я открыл глаза. Передо мной стоял незнакомый младший лейтенант в новеньком обмундировании в хромовых сапогах с одним кубарем в петлице. Дадунашвили уже стоял около меня. «Встать!» – скомандовал младший лейтенант. Я поднялся, оправился. «У немцев были? Какие задания от них получили?». Я просто не понимал ,в чем дело. «Будете отвечать, или нет? Сейчас вы будете расстреляны!». Наши люди стали оправдываться, рассказывать о Козлове, Сеодолееве, о всех наших злоключениях, но все это его не интересовало. «С какой задачей заслали вас немцы?». Мы опять стали рассказывать, что с нами произошло. Вдруг он подозвал сидящих невдалеке сержанта с автоматом и бойца с винтовкой и приказал: «Доставить в особый отдел дивизии!». В этот момент к нам подбежал капитан Сухинин. Он сразу понял, что происходит и встал между нами и младшим лейтенантом. «Этих ребят я вам не отдам» – твердо сказал он. «Это наши радисты, я ручаюсь за них» – «Вы не имеете права, - с обидой сказал лейтенант, - я доложу начальнику особого отдела, и вы их приведете сами» – «Докладывайте, кому хотите» – ответил капитан Сухинин. «Я сейчас исполняю начальника штаба полка и приказываю вам оставить расположение штаба». Младший лейтенант с сержантом ушли. Только потом мы поняли, от чего нас спас капитан Сухинин. Нас вполне могли расстрелять или направить в один из лагерей Гулага. Что такое Гулаг, я знал с детства, ну, это уже неважно. Через день мы двинулись на формирование в Смоленск. После следующего формирования под Можайском Назаров рассказал, что он был вынужден доложить младшему лейтенанту особого отдела о нашем возвращении из окружения. Он выполнял приказ, иначе он бы сам оказался в лагере. Такое это было время. Кончилось тем, что мы поехали на формирование, и все это дело застряло. Но должен вам сказать, что об этом деле мне напомнили уже тогда, когда я был в академии. Это уже был 1948 год. Они работали, эти особисты столь четко, что даже когда я был принят, а меня приняли в академию после войны. Я был дважды ранен, во время войны мне было присвоено звание офицерское. Я кончил войну капитаном. И в качестве особого поощрения меня послали учиться в академию. И в один из дней меня вызвали, вспомнили мне это дело. Ну, это ничем не кончилось, но вспомнили.

Я живу у Светланы Анатольевны.

Я не знаю Светлану Анатольевну.



Ну, Бограса вы знаете?

Знаю. А Светлана Анатольевна, какое имеет отношение к Бограсу?



Собственно он и дал ваш телефон, очень рекомендовал с вами встретиться. Он сам давал интервью и сказал, что он очень заинтересован, чтобы как можно больше фронтовиков такие интервью дали, чтобы более широко это…

Здесь у меня очень коротко есть повесть. Вот здесь в послесловии, я о каждом рассказал, чем все кончилось. И о себе, что я родился тогда-то, в 1947 году был направлен на учебу в военную академию, которую окончил в 1952 году. В 1975 году в звании полковника был уволен по возрасту. До 1987 года работал преподавателем. По состоянию здоровья я сейчас инвалид второй группы, и живу с дочерью. Жена ушла из жизни три года назад. Мы с ней прожили 58 лет. У меня отдельно написана повесть об этом.

Это не надо нам, это все, что было до этого. Во-первых, вам тяжело будет разобрать – у меня напечатанного нет. Напечатанного у меня нет, к сожалению. Это касается моих стариков все.

Это очень важная часть.

Давайте, так, это – третье, бои под Москвой. Подавайте, третье.



И после выхода из окружения…

После выхода из окружения мы переформировались, и пошли разные бои, и все прочее. Это я вам сейчас и зачитаю: «Бои под Москвой». В повести «6 дней» я рассказал о 6 днях, с которых для нас началась война. Прежде всего, мне хочется рассказать о капитане Сухинине. У каждого во время войны есть такой человек. Для меня такой человек - Сухинин, вспоминая о войне, я вспоминаю о Сухинине, который спас мне жизнь. Он заградил нас и не позволил нас взять. Это был моральный человек, который был как бы отцом. Что мне было в 1941 году? - 21 год. Прежде всего мне хочется рссказать о капитане Сухинине. Он спас нас от лагерей и позора, проявил к нам удивительную человечность и доброту. Кроме того, это он вывел из окружения несколько десятков человек, которые были в штабе полка у реки Березина. До войны он был начальником связи 14 мотострелкового полка. Кадровый военный, всегда подтянутый, аккуратный. На нем всегда была портупея с кольцом и перекрестьем на спине. В сентябре 1941 года после боев за город Ельню остатки нашего полка вошли в состав 1-й московской мотострелковой дивизии. После боев за город Сумы и Штеповку на Юго-Западном фронте мы были неожиданно переброшены под Москву в город Нарофоминск и заняли оборону по реке Нара. Так уже рапорядилась военная судьба, что пришлось воевать там, где мы служили в мирное время.



А вы по-прежнему были радистом?

Я по-прежнему был радист. Я был уже к концу войны капитаном. Я был уже командиром радиороты. Это уже большое подразделение, это уже несколько сот человек, много радиостанций. Это уже обеспечивало радиосвязью целую армию. Особенно тяжелыми были бои в ноябре 1941 года в районе расположения Дома Красной Армии. где наши удерживали подвалы этого дома, а на верхних этажах находились немцы. Этот дом, между прочим. и сейчас есть в Нарофоминске. Этот дом Советской Армии, а тогда он был дом Красной Армии, где были бои. Немцы были наверху, мы были внизу. Капитан Сухинин оставался начальником штаба нашего полка, но нас, нескольких «старых» радистов, не забывал. Зима в том году была очень снежной и холодной. Особенно холодно было ночами. Несколько раз к нам в полк приходили лыжные батальоны. Это были, в основном, спортсмены, хорошо вооруженные, из Свердловска, Перми, Куйбышева. Одеты они были в белые полушубки, меховые шапки и валенки. Глядя на них, мы им завидовали. Как правило, их отправляли через реку Нара с задачей захвата плацдарма на той стороне реки. С каждым таким батальоном направлялась радиостанция для связи с ними из роты связи полка. С одним из них направили меня и Дагунашвили со станцией «РБ». Ночь, мороз более 30 градусов. Яркие звезды на темно-синем бархате неба. Мы идем по льду Нары рядом с молодым лейтенантом, командиром лыжного батальона. Слева от нас на том берегу коровник, справа - красное здание фабрики. Поддерживаем связь на ходу: «Уран», я «Звезда». Как слышите меня? Прием» - «Звезда», я «Уран». Слышу вас хорошо». Как только мы вышли на середину реки, все небо осветилось ракетами, и немцы начали сильный пулеметный и минометный огонь. После каждого разрыва мины лет трескался. Вода выходила на поверхность, заливала нас и превращала одежду в лед. Мы оказывались подольдом. Двигаться дальше было нельзя. Батальон залег, но огонь не прекращался. Уже лежа на льду, мы заметили, что пулемет, который бьет слева находится напротив коровника, прямо у кромки реки, а правее бьет миномет. Лейтенанта рядом не было. Мы решили передать эти данные в полк. «Я «Звезда», позовите «Второго», апод «Вторым значился начальник штаба полка капитан Сухинин. Мы передали ему наши наблюдения, и через несколько минут по пулемету и миномету был открыт артиллерийский огонь. Пулемет замолчал. После того. как противник уменьшил огонь, батальону удалось занять небольшой плацдарм на другом берегу реки. К сожалению, продержались мы там недолго, и следующим утром с немалыми потерями мы были вынуждены вернуться обратно. Сухинин вызвал нас, поблагодарил. Сказал. Что представит нас к правительственной награде. В то время, это октябрь 1941 года, награждения осуществлялись только Верховным советом СССР. Поэтому они были крайне редкими. Со временем за боями и повседневными буднями мы забыли об этом эпизоде. Какого же было наше удивление. Когда 6 ноября 1941 года нас вызвали в штаб дивизии и вручили нам медали «За отвагу», тогда еще с красной муаровой ленточкой из чистого серебра. На моей медали вручную выгравирован номер 30468, а у Даунашвили 30479.

Это были первые тогда медали, с прямоугольными колодочками?

Да, да. И удостоверения у нас были подписаны Калининым. А удостоверения к медали были подписаны Председателем Президиума Верховного совета СССР Михаилом Ивановичем Калининым. После этого было много орденов и медалей. У меня 27 орденов и медалей. Но самой дорогой и памятной оставалась для меня медаль «За отвагу» полученная 6 ноября 1941 года под Нарофоминском. Примерно в то же время нашей дивизии было присвоено звание гвардейской, и в числе других представителей нашего полка я был удостоен чести присутствовать на этом торжестве. Там же был и капитан Сухинин. В 1973 году я впервые вошел в 45 школу Москвы, где был музей нашей дивизии. И увидел на стене фотографию момента вручения нам знамени в 1941 году. Я узнал себя и Сухинина. Сделавший эту фотографию, прислал ее мне. Сейчас, глядя на нее, я вспоминаю время 63-летней давности. После освобождения Нарофоминска мы двинулись дальше на запад. В феврале 1942 года начались тяжелые бои в районе деревни Захарьево. Здесь нам пришлось занять оборону. Наши отношения с капитаном Сухининым по мере того, как бойцов 14 мотострелкового полка становилось все меньше и меньше, приобретали какой-то теплый, родственный оттенок. Однажды ночью за селом старшина организовал баню в отдельно стоящей избе. Баня на фронте - праздник и душевный отдых. Поэтому я рад, когда капитан Сухинин предложил мне: «Ну, что сержант. Пойдем, потрем друг другу спину?». Я пошел с ним. Старшина засуетился и дал нам белье, мыло, ведерко и котелок. Вода грелась в бочке на улице, а рядом - бочка с холодной водой. В бане стояли две деревянные лавки, и было тепло. Горел светильник, сделанный из гильзы. Мы сняли шинели. «Раздевайтесь, товарищ капитан, а я пойду принесу воды» - сказал я. «Ну, иди» - ответил капитан Сухинин и лег на скамью. Я взял ведерко и котелок и вышел из избы набрать воды. Около костра толпилось много бойцов, ждущих очереди в баню. Когда я вернулся, капитан Сухинин, уже раздетый, сидел на скамейке. Я тоже разделся и начали мыться. Вскоре вода кончилась. И я в сапогах и в шинели на голое тело выскочил из дома, чтобы набрать воды. Когда я зачерпнул горячей воды, рядом со мной раздался взрыв. Меня отбросило волной и повалило в снег. Я побежал к избе, где оставался капитан Сухинин, и увидел, что она была без крыши. Капитан Сухинин лежал на той же скамейке в том же виде, в котором я его оставил. Я начал его тормошить, и только тогда заметил несколько ранок на груди. Из которых начинала сочиться кровь. В избе было светло от вспыхнувшего бензина, вылившегося из опрокинутого светильника. Прибежал сразу доктор, но вернуть его к жизни было невозможно. Мы похоронили дорого нам человека на кладбище в деревне Захарьево, это под Москвой. Это от Нарофоминска 18 километров. На следующий день мы заняли деревню Захарьино. Мы проходили вдоль деревни. Шел снег. Я увидел прислонившегося к дому немецкого офицера. Он лежал неподвижно, поджав ноги в коленях с откинутой левой рукой, запорошенный снегом. Чтобы убедиться, что он мертв, я качнул его стволом автомата, и мгновенно раздался выстрел. В правой руке он держал парабеллум. Я сразу потерял сознание. Он выстрелил мне в голову. Пуля вошла слева над верхней губой и вышла, вот сюда у меня вошла пуля. А вот здесь вышла. Пуля вошла слева над верхней губой и вышла у левого уха. Так я оказался в госпитале в Орехове-Зуеве. Врач говорил, что еще один-два миллиметра, и меня бы не было в живых. Много лет у меня выходили раздробленные косточки черепа. Знаете, так опухнет. И выходит косточка. Лет 5 выходили у меня. А шрам на лице виден и сейчас. В госпитале я провел больше месяца и после выздоровления был направлен на Сталинградский фронт.

Если вам нетрудно, расскажите, пожалуйста, не так подробно, вы уже устали, наверно, о дальнейшем вашем участии, Сталинградский фронт.
2 кассета, 1 сторона.
Вы вышли из госпиталя после ранения и вернулись в свой полк?

Нет. тогда не возвращались. Больше я со своим полком не встречался. Юго-Западный фронт тогда был еще. Ну, с Юго-Западным фронтом я прошел в разных должностях. У меня была удивительная вещь. Это я писал уже после того, как меня ранило, и перед тем, как поехать на Сталинградский фронт. Меня до этого уже второй раз ранило. Первый раз меня ранило сюда в бок, но осколок мины попал в ремень, и ремень меня спас. И кусок ремня и оказался там. у меня в животе, но удар смягчил. И врач вытащил и кусок ремня этого, и осколок. Это было второе ранение. Я полежал. И после того, как меня дважды Бог миловал, внутренне я был как-то уверен, что все, больше тебе не удастся проскочить. А ехать в Сталинград! Это же сталинградская тогда эпопея. А в Москве тогда никого из моих родных не было.



А вы знали, где они?

Да. Я знал. Они были в Свердловске, эвакуированы. Но тогда это было самое тяжелое время для Москвы. Москва была пуста. И, единственно, кто там был, это моя знакомая по школе. Ну, я не буду вам говорить неправду, что у меня любовь с ней была до этого, и так дальше - это будет неправда. Это был просто единственный человек свой, которого я встретил после госпиталя. И у меня была какая-то убежденность в том, что я уже больше не буду жить на этом свете. А завтра надо уезжать. И я на коленях умолил ее пойти расписаться. После того. как мы с ней провели ночь, она: «Ну, что? Зачем связывать себя? И я на коленях ее умолил. Целая история была: у меня трех рублей на марки не было для того. чтобы сделать. И тогда я вспомнил, что у меня в орденской книжке, когда я получил медаль «За отвагу» 5 рублей, тогда полагалось каждый месяц. В сберкассе взял эти 5 рублей и заплатил. Мы тогда заплатили за эту марку госпошлины, чтобы нам расписаться. И в день, когда я уехал, мы расписались. Ну, что вам сказать? Мы прожили с ней 58 лет. У нас двое прекрасных детей. Дочери уже 60, вот тогда и родилась. Она родилась после этого, когда я был на фронте. сейчас уже ей 61 год, сыну уже 57.


следующая страница >>