Герой книги принадлежит к поколению "дворников и сторожей". Ему немногим за тридцать. Он православный неофит и борец за права русски - korshu.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Герой книги принадлежит к поколению "дворников и сторожей". Ему немногим за тридцать. - страница №4/7


О «Розе Мира» и не только
На экране мобильного телефона бегает виртуальный человечек, увертывается от падающих на него с виртуального неба камней. Человечек похож на червячка с едва видимыми ручками и ножками. Движения у человечка дерганые, короткими рывками, как у рэп-певца. Как будто его одновременно резко тянут в разные стороны за невидимые ниточки. Зато камни летят плавно и величаво. После падения определенного количества камней звучит издевательская строка популярной английской песенки, которая примерно переводится, как: я буду жить вечно, я буду жить всегда…

Телефон принадлежит Валере Юристу. Из этого факта я сразу заключил, что человек он не бедный. Сотовые телефоны и в нашей провинции уже не редкость, но вещь все-таки еще не очень распространенная, дороговатая. А тут еще телефон с «навороченной» игрой!

Валера-Юрист небрежно извлек телефон из внутреннего кармана джинсовой куртки. И попытался кому-то звонить. Произошло это в момент, когда я и Максим завели спор с Валерой. Речь шла, как всегда, о России. Валера говорил, что он любит Россию и желает этой стране всех благ, но он резко против возрождения имперских амбиций. Потому как излишняя государственность – это плохо, это насилие над личностью.

Согласно той же «Розе Мира», за любым государственным институтом маячит демоническое существо, «уицраор». И тем более такое существо стоит за имперской государственностью. Уицраор безудержно стремится к распуханию до всепланетного масштаба. А это захватнические войны вовне и контроль над личностью внутри государства. Для такой великой страны, как Россия, это очень опасно, это новый Сталин…

Максим вспыхнул мгновенно и обвинил Юриста в пацифизме и гнилом либерализме. Тут же вмешался я, стал объяснять Валере, что идея государственности, даже та, что изложена в Розе Мира, гораздо сложнее, чем он думает. Сильная государственность необходима, иначе страна будет разорена иноземными хищниками. Заграничными уицраорами. Которые так же, как и все уицраоры, стремятся к всепланетному господству. И отнюдь не против полакомиться такой огромной территорией, как Россия. И то, что это так, свидетельствует весь трагический опыт безбашенной демократии 90-х.

Вспомним, как тогда Россия сдавала позицию за позицией а взамен от своих западных партнеров слышала лишь одни обещания. И чем слабее Россия становилась, тем наглее и циничнее действовали западные человекоорудия своих уицраоров. Наконец, дело дошло до того, что на Западе стали вести себя так, будто такой страны, как Россия, вообще на карте не существует.

Так что если выбрасывать на свалку истории государственные институты, то делать надо это сообща, так сказать всем миром. А это уже утопия, ну то есть, замена государств неким всемирным братством. Это в нашем миропорядке невозможно…

Одновременно со мной говорил Максим. Проводил параллели с Соединенными Штатами:

– Соединенные Штаты – империя или нет?! Скажи-ка нам либерал Валера, империя или нет?! А!? – Надрывался Партайгеноссе. – Почему им можно все, а другим ничего нельзя! А?!..

Валера-Юрист с деловым видом поднес телефон к уху. Мы, естественно, тут же умолкли, чтобы не мешать человеку звонить. Валера-Юрист совсем немного подержал аппарат у уха и с небрежным видом положил на стол.

Я иронично улыбнулся. Вспомнился роман Пелевина «Поколение Пи». Главному герою рассказывают, как правильно «пускать пыль в глаза», имидж делать. Мол, во время разговора как бы невзначай вспомни, что тебе кому-то надо срочно позвонить. Ну, а дальше с небрежным видом вытаскиваешь дорогой мобильный телефон, совершаешь звонок, небрежно стучишь дорогими часами об стол и т. д… В общем, смешно все это, взрослые дяди в песочнице…

– Можно… поиграть, – просит Максим. Имперского величия как не бывало.

– Конечно, – снисходительно отвечает Валера и, что-то там понажимав, передает телефон Максиму. На экране «мобильника» уже бегает виртуальный человечек. Вот летит первый камень, вот второй, и Максим уходит в игру.

Пока Максим занят игрой, я общаюсь с Валерой-Юристом. Говорим о «Розе Мира». Выяснилась не очень приятная вещь: говорим об одной и той же книге, но понимаем ее совершенно по-разному, едва ли не противоположно.

От Юриста подозрительно попахивает рерихианством, – размышляю я. – Всем этим сатанизмом для интеллигенции. Ишь ты: все люди братья, все религии ведут к одному Богу, все государства надо упразднить, все национальные границы стереть, всем обняться и делать друг другу добро. Утопия! Причем вредная. Сколько зла за фасадом этой утопии совершается

– Ты пойми, каким бы мистиком Андреев ни был, – вещаю я, – но он еще остается сыном своего времени. То поколение интеллигенции, к которому Андреев принадлежал, можно условно назвать «дети февраля». Поколение, почти бессознательно опьяненное лживым хмелем либеральной февральской революции. Отсюда негативное отношение к государству, к царю, вообще к русской великодержавной идее. Отсюда главная утопическая идея упразднения государств, соединения христианских церквей на базе всемирной церкви Розы Мира, создания человека облагороженного образа (от этой идеи вообще коммунизмом попахивает, как и от утепления полярных областей), развитие речи у высших животных… и прочее, прочее, прочее.

– Так ты, ты… ты не веришь в Розу Мира?! – Валера нервным движением наливает себе вино.

– Что значит, не верю в Розу Мира? Я верю во Христа. В то, что Он Бог и Спаситель. Может быть, слабо верю, но верю!

– Это понятно, – разочарованно отвечает Валера-Юрист и выпивает залпом вино. – Ну, а как же Андреев, как же идеи Розы Мира? Ведь они не противоречат Христу! Ведь есть же другие светлые иерархии, другие метакультуры и религии! Разве они противоречат Христу?!

– Конечно, есть великое множество иерархий, миров, есть другие метакультуры, религии. И в Евангелии Христос говорит, что в доме Моего Отца обителей много. Все это так. Дело не в этом…

– В чем же! – перебивает меня Валера, размахивая рукой с зажженной сигаретой (кажется, он начинает нервничать). – Вот же и Евангелие говорит.

– Да, говорит, – отвечаю я Юристу и чувствую в голове моей мглисто, пьяно и хаотично.

– Понимаешь… – изо всех сил пытаюсь сформулировать мысль, – Андреев, несомненно, имел мистический опыт. Но опыт этот многолетний и довольно многоликий, что ли. Есть в этом опыте взлеты в выси небесные, а есть и демонические подмены и провалы, есть и отсебятина.

Заведя глаза к своему мутному кухонному потолку, пытаюсь подобрать слова, чтоб доказать недоказуемое. Чувствую себя между молотом и наковальней: и Роза Мира мне еще нравится, и Православие для меня уже несомненная полнота Истины:

– Понимаешь, Даниил Андреев поэт. И у него, как и у всех поэтов, богатое воображение. Поэтому принимать всю его книгу за Истину – большая ошибка… Так со мной тоже было. Я когда-то принял всю его книгу за истину в последней инстанции. Потом все сидел, все ждал, что вот-вот наступит эпоха Розы Мира, как она в книге описана. А она все никак не наступает!

– А потом уже в Москве прочитал интервью с его женой, где она умоляла, буквально умоляла никакую Розу Мира не создавать. Потому что это все оккультизм, тени во мгле, игра с падшими духами. Поэтому ничего не надо придумывать, все уже есть. В Церкви. Я когда это прочитал, думал, с ума сойду. Такой облом у меня был! Понимаешь? Немало потребовалось времени, и дров немало было наломано, пока я не понял, что Алла Андреева тысячу раз права!

– Что же касается самой «Розы Мира», – я затушил бесполезно истлевшую сигарету и закончил: – В «Розе Мира» истинно все, что по духу согласуется с христианством. Ближе всего к христианству у Андреева, на мой взгляд, описание демонических слоев и самой сути демонической природы. Еще, он гениально противоречие между благостью Божьей и лютыми адскими муками разрешает.

– Кстати, именно это противоречие между Богом-Любовью и Страшным Судом, не давало мне раньше и близко к христианству подойти. Я считал христианство нелепой религией. И только после того как Андреев своей «Розой Мира» разрешил мне это противоречие, только тогда я впервые смог и в церковь войти и книгу православную в руки взять. Вот. Ну а дальше всего от учения церкви, у Андреева, как раз и есть утопическая идея всемирной церкви «Роза Мира».

– Так ты считаешь, Розы Мира никогда не будет? – обреченно спросил Валера.

– Как всемирной церкви, никогда. Я еще могу признать Розу Мира, как, скажем, некое универсальное мировоззрение дающее мне ощущение полноты бытия. Ощущение некого всепланетного единства, естественно, не в пошлом теософском смысле. Это глубоко внутреннее ощущение. И, кстати, глубоко нравственное. Да.

– Вот в этом плане творчество Даниила Андреева еще можно принять. Но зачем создавать какую-то всепланетную церковь. Это совершенно ложная идея. Хуже того, идея оккультная – отрезал я.

Повисла неловкая пауза. В наступившей тишине виртуальный камень наконец-то настиг виртуального человечка. Виртуальный человечек пискнул и умер. Партайгеноссе разочарованно вздохнул и вернул телефон Валере. Посмотрев на меня и Юриста протрезвевшими глазами, он вдруг сказал:

– И я признаю, что Истина одна – Христос. И Истина эта в нашей Церкви. Я православный, может быть, очень плохой, но православный. И так как я человек плоский и материалистический, считаю, что не имеет смысла изобретать заново велосипед. Ну, то есть, религию новую выдумывать. Ту же «Розу Мира».

Валера-Юрист обвел нас обреченными глазами. И тут его прорвало:

– Ну почему, почему Истина только в Православии?! – прокричал он внезапно прорезавшимся тонким визгливым голосом. – Почему право только христианство?! Кто это придумал?! Может, я хочу славить Христа во всем многообразии этого мира! Почему я должен запереть себя в стенах Церкви. Почему я должен отказаться от всего, от Небесной России, от миров просветления, от сотен дружественных мне иерархий; и все потому, что обо всем этом не писали святые отцы! Почему?!

– Да, да Христос, Бог! Все понятно. Кто спорит. Но почему я должен ради этого умертвить свою плоть. Зачем она тогда мне дана. Почему?! – с отчаянием в голосе возопил Валера-Юрист. Вдруг резко осекся. И опять на минуту воцарилась тишина. Только капли ледяного дождя барабанили по карнизу, и где-то далеко сигналила машина.

– Простите меня, друзья, – сказал Валера своим обычным голосом. – Сам не знаю, что на меня нашло. Простите… Особенно у хозяина квартиры прошу прощения.

Валера-Юрист посмотрел на меня. В его больших карих глазах застыло страдание, если не отчаянье. Я это прекрасно понимал. Я вспомнил, что испытал сам, когда рухнула моя «Роза Мира». Юрист чем-то напоминал мне самого себя года три, четыре назад. Ну, только разве что я был гораздо менее удачлив в материальном плане.

– Валера, дорогой, никто здесь на тебя зла не держит, – произнес я как можно более мирным тоном. – Мы на тебя не обижаемся. Так что, прощать тебя не за что. Успокойся, дорогой, забыли. Моя кухня и не такое видела.

Партайгеноссе разлил остатки вина. Выпили за полное понимание. Помолчали. Тут Валера предложил:

– А давайте для журнала, что Михаил делает, что-нибудь напишем. Небольшую статеечку.

– Ну, можно, – неуверенно сказал я и спросил – а на какую тему?

– Давайте, что-нибудь про Путина, – предложил Партайгеноссе.

– Нет, про Путина не пойдет. Про Путина там наверняка что-то будет, – возразил я.

Валера-Юрист закурил и почесал свой большой лоб:

– А давайте, давайте… о виртуальном Бен Ладене.

– Точно! – закричал Максим, – гениально! Виртуальный Усама бегает по виртуальной Торе-Боре. А в это время наши подводные лодки…

– Подводных лодок не надо, – поморщился Валера. – Только о виртуальном Бен Ладене.

– Только о виртуальном Бен Ладене мало – возразил я. – У статьи должна быть тема, идея. Виртуальный Бен Ладен – это всего лишь начинка… О, кажется, придумал тему. Ну, примерно так, там доработаем по ходу пьесы. Э-э-э, значит, современный западный человек живет в придуманном виртуальном мире.

– В котором ему придумали Бен Ладена, – дополнил меня Максим.

– Все, садимся писать, – подытожил я. И мы сели писать…

***


Американский антитеррористический мультик:

Джордж Буш и Колин Пауэлл изо всех сил стучат в барабаны на фоне «Белого Дома». Кадр меняется. В нарисованном небе, как стайка воробьев, кружатся разноцветные ракеты. Пытаясь попасть в Бен Ладена, ракеты срываются со своих небесных орбит, втыкаются заостренными лбами в барханы, хлопают, как новогодние петарды.

Размахивая декоративными ручками и ножками, по пустыне мечется Бен Ладен. Пытается уклониться от взрывов. Забегает то в одну пещерку, то в другую. Наконец в него попадает ракета. Все взрывается.

На экране – голубая планета с небольшой темно-коричневой червоточиной на боку. Червоточинка с надписью «Афганистан» медленно откалывается от планеты, улетает в открытый космос.

На фоне «Белого Дома» Джордж Буш и Колин Пауэлл весело стучат в барабаны: трам-та-ра-ра, трам-та-ра-ра, трам-та-ра-ра. Высоко в небе, махая ангельскими крылышками, пролетает изумленный Бен Ладен: Что, уже все кончилось?

Рекламная пауза… И опять все сначала…

Мультик крутили на большом плазменном экране, что возле кинотеатра «Родина». Было это в конце ноября прошлого года. В тот день был сольный концерт Гарика Сукачева, в «Родине». Витамин обещал провести Максима без билета. От имени рок-клуба.

Максим час прождал Витамина у входа в кинотеатр. Как раз напротив плазменного экрана. И весь этот час лил проливной дождь, а на экране крутили один и тот же мультик с Бушем, Пауэллом и Бен Ладеном. Так что мультик Партайгеноссе запомнил надолго. Его-то мы и запечатлели на бумаге. А дальше я уже писал сам.

Получилась небольшая статейка на тему: как Голливуд прогнозирует будущие катаклизмы и теракты. Например, было пару фильмов с угоном террористами самолетов и разрушением небоскребов, а потом оно взяло и случилось в реальности. Но так по-киношному! Не все и поверили, мол, рекламный трюк, компьютерная вставка, монтаж, виртуальная реальность.



Журнал
– Киев, – облегченно говорит Михаил, – наконец-то!

Выгружаемся из поезда на перрон. Прогибаясь, несем с Михаилом огромный «баул», он за одну ручку, я за другую.

В огромной сумище почти весь тираж «Новороссийского Вестника».

Свершилось!

Первый номер журнала увидел свет. Более того, на подходе второй номер. Осталось сделать макет. И в нем будут мои две статьи…

Пытаемся втиснуться в киевскую маршрутку. Не так-то это просто с такой сумкой, как у нас. Михаил нервничает. В девять утра открывается большой политический съезд «Русского Союза». А поезд, как специально, опоздал почти на полчаса. А надо еще завезти свои вещи к двоюродному брату Михаила и отыскать место проведения съезда. И успеть перед началом съезда хоть немного журналов раздать. На языке Михаила – «попиариться».

В отличие от Михаила я беспечен и спокоен, как удав.

Прекрасный солнечный день конца мая. У нас уже пекло, душный и пыльный воздух, выцветшее небо, желтеющая колючая трава по обочинам дорог. А здесь, судя по свежему воздуху и обилию росы, еще нежарко.

Прекрасная погода, прекрасное настроение. А чего еще желать? Журнал получился, меня, наконец, напечатали (все-таки не зря копчу небо, хоть какая-то от меня польза). И главное: кажется, начинается на Украине серьезная борьба за Русский Мир. По словам Михаила, «Русский Союз» – партия с размахом.

Наконец-то влезли в маршрутку. Пришлось придавить нашим баулом пару киевлян. Киевляне вежливо промолчали. С горем пополам втиснули сумку под ноги.

Маршрутное такси бодро летит по широким киевским улицам. Киев не изменился. Как и год назад, мелькают тенистые ухоженные скверики, офисы, банки, магазины и… даже попавшаяся навстречу машина, щедро поливающая водой газоны, кажется той же самой, с тем же самым водителем.

А наш водитель врубает на полную катушку какой-то лютый «рейв». Что-то вроде «prodigy», но гораздо тупее – однообразный и очень низкочастотный пульсирующий ритм. «Унц, унц, унц» – ощущение будто тебя методично бьют под дых. Музыка гулко отдается в районе груди. Мысли в голове мешаются. А ноги уже непроизвольно выстукивают ритм: «унц, унц, унц».

– Да уверните Вы свою музыку! – срывающимся голосом кричит Михаил. – Я что деньги платил, чтобы эту бесовщину слушать?!

Все – думаю – приехали. Сейчас будет грандиозный скандал и нас точно выкинут из маршрутки.

Однако пассажиры в салоне сохраняют гробовое молчание. Никто даже голову в нашу сторону не повернул! Водитель, на мое удивление, молча увернул звук. А потом и вовсе выключил музыку.

Европа, однако.

У Петра, так зовут киевского брата Михаила, успели не только оставить личные вещи, но и позавтракать. Он же провел нас на автобус, который проходит как раз мимо места, где все будет происходить. Автобус высадил нас перед большим ухоженным сквером с пышными широколиственными деревами и аккуратно подстриженными кустами («европейское» впечатление портил разве что мусор в этих самых кустах). Сразу за сквером в гордом одиночестве высилось приземистое тяжеловесное темно-серое здание (типичная сталинская постройка, не запоминающаяся никак). К зданию от остановки вела гладкая асфальтированная дорожка, почти без единой выбоинки.

– Гостиница, – пояснил Михаил, махнув рукой в сторону темно-серого дома.

Собственно я знал, что съезд проходит в гостинице. В поезде Михаил все уши прожужжал. Мол, Соловьев такой конкретный «барсук», арендует под съезд целый этаж в гостинице, с рестораном и конференц-залом…

Вот и фойе. Ищем место, где бы определить нашу сумищу и заняться самым главным – журналом. Какой-то кряжистый, коротко стриженый человек, лет сорока, кидается к Михаилу, сгребает его в охапку. Потом жмет мне руку. Представляется:

– Виктор… Шестаков.

Михаил добавляет:

– Он же Витя Панк, личность легендарная, участник панковской группы «Дети Обруба».

– Дети Обруба! – делаю изумленное лицо и с внутренним удивлением отмечаю, что ничуть не изумлен. Как будто бы так и должно быть; на съезде русской партии в киевской гостинице обязательно должен присутствовать представитель панк-группы из России. – Это ж Россия, – говорю я.

– Конечно Россия, – радостно соглашается Витя Панк, – только я теперь не Россия, а украинская Винница. Работаю, верней, работал скромным учителем истории в скромной русской школе, однако школу очень нескромно сделали украинской. И я вот, – бывший панк виновато разводит руками, – решил заняться политикой. Дело грязное, но панки, как известно, грязь любят.

– Ты эти шуточки панковские брось, – то ли в шутку, то ли всерьез говорит Михаил. – Политика либерастов… да, дело грязное. Еще и кровавое. Наша же политика, особенно политика информационного прорыва – дело почти святое!.. Лучше зацени.

Михаил быстро расстегнул сумку и извлек из нее журнал.

Вот оно, наше достояние! Черно-белая обложка с броскими картинками и заголовками. Центральная картинка: две могучие руки двух братских народов, украинского и русского, сплелись в крепком рукопожатии, смяли полосатые пограничные столбики.

Сбоку нечистая сила с темным оскаленным ликом, с рожками на голове, в косматом и черном клубящемся облаке с инопланетными «тарелочками» позади. Нечистый хочет помешать братанию двух православных народов, он взмахнул огромным топором. Но уже огненное разящее копье Ангела, (Ангел вверху картинки), уперлось ему в голову.

Справа от картинки огромными жирными буквами – ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Это заглавие моей первой программной статьи.

Помню, как меня чуть не вспучило от гордыни, когда впервые увидел обложку журнала. Но пучило меня, слава Богу, не очень долго. Вспомнился мой нечестивый ропот на судьбу, пьянки, блудное помрачение ума, постоянный скулеж: все плохо, меня все покинули, ничего не вышло и не будет. А роптал-то, получается, не столько на абстрактную судьбу, сколько на Творца. Опять то же нежелание нести Крест… Стало стыдно, и я возблагодарил Бога, что Он так все чудно устроил.

В самом верху обложки карикатура международного террориста в виде марионеточной куклы. Только вместо ниточек полосы американского флага. Внизу цитата номера о том, как легко нынче перепутать спасение человечества со спасением корпорации «Дженерал Моторс», или ей подобной.

Помнится, вначале мы хотели вообще вставить суру из Корана: «Увлекла вас страсть к умножению, пока не посетили вы могилы…» Да отец Леонид отговорил, мол, не сходите с ума, вы же православные люди, а не мусульмане какие.

Виктор с жадным блеском в глазах листает журнал:

– Неплохо… неплохо… есть, что почитать… драйв…

– На, возьми. – Михаил протягивает ему небольшую пачку журналов. – Тебе и твоим соратникам.

– Вот спасибо, – говорит Виктор и демонстративно, повернувшись лицом к фойе, а спиной к нам и стене, кричит:

– О, вот и соратник!

Сует журнал какому-то худому пареньку с биркой «пресс-секретарь» чего-то там (не успел прочитать) на лацкане пиджака. Потом еще седоватому представительному дядечке. Одним словом, как на рынке.



Михаил, уразумев стратегию Вити Панка, выхватывает из сумки пачку журналов и начинает раздавать всем встречным-поперечным. Вокруг нас, по старому советскому инстинкту «что-то дают!», образуется небольшая толпа. За пятнадцать минут до начала съезда уходит около пятидесяти номеров. Михаил доволен. А тут уже и на съезд приглашают.

Политика
Небольшой и уютный конференц-зал мест на сто пятьдесят, двести. Мягкие удобные кресла, просторная сцена с одинокой трибуной, над трибуной – тяжелый темно-багровый занавес, а на стене, справа от сцены, огромный плакат с тройкой легких воздушных коней, несущихся в неведомую голубую даль. На плакате надпись: «Русский Союз».

На сцене худощавый человек, лет пятидесяти, с простецким рязанским лицом (нос картошкой) и в самой что ни на есть народной одежде – джинсы, белая, немного мятая рубашка-безрукавка. Совсем не официальный вид. Однако Михаил мне на ухо шепчет, что это и есть Соловьев, безоговорочный лидер партии (партия-то создана на его деньги), и что за глаза его приближенные называют своего вождя не иначе, как дуче. И вообще, в партии управляемая демократия.

Соловьев что-то отхлебнул из поднесенной ему небольшой чашечки, коротко поприветствовал участников съезда и без лишних любезностей начал свою речь. Говорил он быстро, но четко, не заглатывая окончания, при этом голос у него был тихим и как бы сонным, совсем не командирским. Но начал он очень интересно:

– Нам пятнадцать, а то и все восемьдесят пять лет СМИ вешают лапшу на уши… У народа разорвано сознание… Люди смотрят картинку по телевизору и видят, что она как-то не совсем стыкуется с окружающей действительностью. А другого источника информации нет… В итоге, целая нация, народ, огромная страна впала в депрессию, антиполитичную апатию, растерянность. Антиполитичная апатия населения выражается, примерно, следующими словами, которые приходится слышать все чаще и чаще: все, кто сидят наверху, воры и негодяи, но от нас самих ничего не зависит, потому что все давно решили без нас. И чем чаще проводятся выборы, чем громче власть кричит о демократии, тем сильнее укрепляется состояние апатии общества.

Соловьев перевел дух и что-то отхлебнул из чашечки. И пока он отхлебывал и переводил дух, я подумал – очень хорошее начало, очень обнадеживающее! Первый известный мне политический лидер (нашего поля), признавший информацию главным политическим орудием нашего времени. Признавший сам факт информационной массовой манипуляции сознанием. Это то, что мы постоянно пытались внушить тому же старому крылу «Руси», тем же «Пушкинистам».

Информационные технологии – вот основное орудие нашего порабощения, и прорыв информационной блокады – первостепенная задача. Все остальное: борьба за русский язык, митинги против насильственной украинизации, или покупка учебников для русских школ – дела нужные, но второстепенные. Прорыв информационного гипноза – вот главная задача! Главнее ее может быть только спасение души!

А Соловьев между тем заговорил о совсем интересных вещах. Мол, нынешний расклад политических сил на Украине, весьма необычный. С одной стороны, прозападная националистическая «Наша Украина», которую уже почти открыто поддерживают США. С другой стороны, украинская олигархия, группирующаяся вокруг нынешнего президента.

Необычность же ситуации в том, что теперь оплотом незалежности являются не крикливые галицийские националисты из «Нашей Украины» (эти, чтоб напакостить москалям, готовы продать Украину кому угодно), а олигархи. Незалежная Украина – их проект. Ибо только благодаря распаду Советского Союза и обретению «независимости» они стали олигархами. Хозяевами заводов, шахт, пароходов.

– … Итак, Вашингтон хочет посадить своего человека в Киеве, – подытожил Соловьев – например, того же Ющенко. А может, и Тимошенко. Это нужно Америке для более успешного противостояния России. В связи с этим украинская олигархия получила уникальный шанс взять курс на интеграцию с Россией. На восстановление позиции Украины в Восточнославянской Православной цивилизации…

Последние три слова, особенно второе, бальзамом легли на мою душу. Соловьев сразу вырос в моих глазах – да он не только об информационных технологиях знает, но и о противостоянии цивилизаций, и о том, что в основе нашей лежит Православие. Да, это уже что-то!

– … Но кучмовская бесхребетная олигархия, – продолжал Соловьев, – предпочла и дальше играть и нашим и вашим. Как она и привыкла. Насиловать общественное сознание несуществующим «общеевропейским выбором». И блокируя любой другой выбор. В итоге, маемо то, шо маемо.

Соловьев сделал паузу. В зале повисла гробовая тишина. Соловьев заговорил снова, но теперь слова он ронял медленнее, как бы акцентируя каждое слово:

– Как показали последние выборы, для любой силы, олицетворяющий собой Восточнославянский прароссийский выбор, пусть в СМИ заказан. А это значит, что при отсутствии информации из первых уст, можно безнаказанно создавать какую угодно лживую картинку о нас.

– Наша задача: прорвать националистическо-олигархическую информационную блокаду. Поэтому нами, – слово «нами» Соловьев подчеркнул особо, – принято решение о создании Русского медиа-холдинга. Объединение средств массовой информации, стоящих на позиции общерусского единства.

– Нам нужно воссоздать тот пласт информации, который отражает мнение большинства населения, придерживающегося идеи единства Восточнославянской цивилизации. А воссоздать мы можем его лишь сообща. Вот поэтому мы и пригласили вас на съезд…

– Наконец-то сказал самое главное, – жарко шепнул мне на ухо Михаил.

Неужели, – подумал я, – неужели все наши «библиотечные» и «кухонные» надежды имеют шансы осуществиться!

Я огляделся. Все вокруг стало таким значительным. И немного таинственным! И конференц-зал, и делегаты, и руководство партии, и ее эмблема в виде трех лошадок; даже стул на котором я сижу.

Все неспроста. Все продумано…

Соловьев поблагодарил за внимание. Раздались бурные и весьма дружные аплодисменты.

Следующий выступающий выглядел вполне представительно. Полноватый такой дядечка в костюме и при галстуке, с профессорской бородкой. Где-то тех же лет, что и Соловьев.

– Валуев Александр Васильевич. Главный идеолог партии.

Михаил не ошибся. Александр Васильевич прокашлялся и с ходу заявил, что речь пойдет об идеологической платформе «Русского Союза». Ибо одна из причин неудачного проведения избирательной компании есть отсутствие четкой идеологической платформы. Вместо нее – туманная смесь левых лозунгов, ностальгии по СССР, пролетарского интернационализма и прочих заимствований из программ левых партий.

– …Идеологическая мешанина привела к кадровой неразберихе. Так некоторые наши соратники во время избирательной компании переметнулись к социалистам и коммунистам. – В этом месте главный идеолог партии посмотрел именно на меня (или мне показалось?) Но глупейшие, смешные мысли полезли в голову.

А если сейчас Валуев скажет – вот, например, Булычев, сидящий в восьмом ряду. Да-да, не стесняйтесь, поднимитесь-ка на сцену. Расскажите-ка, как Вы продали душу коммунистам. Сколько они Вам заплатили? И что Вы делаете на нашем съезде?..

И что я скажу?

Скажу – заплатили копейки, если мерить депутатскими мерками. Но при моей нищете – нормальные деньги. К тому же, платили вовремя, что очень важно. И работка была непыльная, как Партайгеноссе и обещал. Надо было протащить через выборы на одном из избирательных округов нашего города одного мордоворота из компартии. Личность совсем непролетарского вида – здоровый, чернявый, весь лоснящийся жиром. Ездил он на шикарной иномарке. Деньги платил из личного кошелька, (верней, из барсетки).

Да, мне близка идеология «Русского Союза» – скажу я. К тому же, предвыборный штаб «Союза» в нашем городе возглавил ни кто иной, как наш интеллектуал Сергей! Когда я об этом узнал, не сильно-то и удивился. Сразу вспомнился разговор Сергея с генералом по поводу Соловьева и его «Союза». Генерал его предупреждал, очень предупреждал... Но теперь его предупреждения не звучат слишком серьезно – где генерал, где «Русь»?! А «Русский Союз» вот он, живет, дышит еще и на выборах как самостоятельная сила участвует.

Сергей перетянул в предвыборный штаб Михаила. Михаил позвонил мне, предложил работу, но уже не в штабе, «чернорабочим»: клеить по ночам плакаты и распространять на рынках листовки. Все это за копейки. А уже начиналась непыльная и гораздо более денежная работа у коммунистов. Я пометался между работой на мамону и на идею… и выбрал первое, коммунистов…

А вообще-то тусклый блеск монет тогда изрядно подпортил наши взаимоотношения. Да, все по-прежнему общались друг с другом, кто чаще, кто реже. Но, как-то перестали доверять друг другу. Склоки пошли, подозрения появились. И все это порой на ровном месте.

Максим обиделся, и именно на Михаила, что, мол, втихаря поделили деньги Соловьева и должности, а нас пригласили на низовую работу. Михаил стал подозревать меня в идейной нестойкости, а Максима обвинять в злословии. Впрочем, после выборов все подозрения сошли на нет, меня и Михаила объединило одно общее дело – журнал. А вот Сергей в издании первого номера не участвовал, потому что крупно поругался с Михаилом во время предвыборной компании… Одним словом, силен золотой телец…

Голос главного идеолога партии вернул меня в конференц-зал. Александр Васильевич продолжал громить левых:

– …Самая главная идеологическая ошибка во время выборов, это стремление переагитировать часть левого электората. Пустая трата времени! В России на этот счет провели серьезные исследования и выяснили, что избиратели Зюганова никакому переубеждению подвергнуты быть не могут…

Сразу же вспомнился наш Санчо Панса с его «я все понимаю, да, Русская идея, да Православие но… Ленина не трогать»…

– … И вообще левые лозунги – это вчерашний день. Будущее за правой идеологией. Только правая идеология позволит нам сохранить свой язык, свою традицию и свое место под Солнцем. И у нас, на Украине, и в России правая ниша не занята. Прошу обратить особое внимание! – Валуев поднял вверх указательный палец, он говорил так, словно читал лекцию своим студентам. Так называемый «Союз Правых Сил» Немцова и прочие либеральные партии, именующие себя правыми, на самом деле таковыми не являются. Это все те же левые партии, потомки эсеров, кадетов и меньшевиков. Пора выходить из коридора марксисткой политэкономии. Конкретный выход предлагает нам Сергей Кара-Мурза…

В этом месте у меня совсем потеплело на душе: Кара-Мурза весьма популярен в нашем узком кругу.

– … Он предлагает вернуться к развилке «общество рынка – общество семьи». В таком случае наша партия, декларирующая традиционные ценности, будет отстаивать ценности общества, семьи. То есть, правые ценности. Итак, подведем итог, – сказал главный идеолог, – будем определяться. Либо мы очередная левая партия, которая приведет страну к тому, к чему привел Молдавию Воронин. Либо мы принимаем жесткую правую программу и занимаем незанятую правую нишу… Благодарю за внимание.

Валуев слегка поклонился и быстро сошел со сцены. Главное, по-видимому, было сказано. Теперь выступали все, кому не лень.

На трибуну выбрался молодой парень с широким скуластым лицом и горящим взором. Парень был в черной рубашке, застегнутой на все пуговицы. Я еще подумал: вот кому бы по-настоящему кличка «Партайгеноссе» подошла бы.

Новоявленный Партайгеноссе, эмоционально покачиваясь за трибуной, начал рассказывать делегатам почему он покинул ряды коммунистов. Я еще подумал – когда же ты у коммунистов успел побывать? Доверия к молодому Партайгеноссе у меня не возникло, я слушал юношу вполуха. Собственно, ничего нового в его речи не было. Это была та же тема Валуева, продолженная далее.

Мол, рядовые члены компартии честно платят взносы, порой из своих последних сбережений. Честно ходят на митинги, на которых клеймится антинародная власть. А в это время их вожди, отнюдь не бедствуя, голосуют в Верховной Раде за антинародные законы этой самой антинародной власти. В итоге получается этакий гигантский свисток паровоза в масштабе всей страны. Люди ходят на бесконечные митинги, как на рок-концерты, спускают там «протестный пар», а паровоз по имени Украина и дальше продолжает себе спокойно двигаться в пропасть…

Выступили еще несколько человек с незапоминающимися речами. Наконец к трибуне пробрался Михаил. Представившись главным редактором журнала «Новороссийский Вестник», он произнес короткую, но эмоциональную речь на тему, доселе здесь не звучавшую (почему она и запомнилась).

Тему можно обозначить так: Церковь вне политики. То есть, как я понял из выступления, этот тезис постоянно вдалбливается в головы верующих, в итоге уже само слово «политика» стало чем-то ругательным. Прикрываясь заклинанием (Церковь вне политики), либералы и связанные с либералами церковные бюрократы вдалбливают в головы верующих, что отстаивание своих интересов есть признак гордыни, непослушания и так далее.

– …Но что значит, Церковь вне политики?! – вопросил делегатов съезда Михаил. – Тело Христовой Церкви, действительно, вне политики, как и вне стихий мира сего. Но сама земная Церковь может ли быть вне общественного служения, вне той же политики?

– И если Церковь вне политики, то куда тогда девать святого Александра Невского, Иосифа Волоцкого, или совсем недавно прославленного Федора Ушакова. И стоит ли нам, шарахаясь от слова «политика», добровольно загонять себя в резервацию. Как того и хотят от нас наши враги. Ведь если мы не займемся политикой, то политика тогда сама займется нами.

Закончив, Михаил от волнения едва не свалил трибуну. Раздались аплодисменты и довольно громкие.

После Михаила выступала какая-то девушка, кажется, из славного города Одессы. Говорила что-то о Пушкине и Достоевском в контексте современной украинской политики. Наконец, долгожданный момент; тяжелый занавес падает, скрывая трибуну. Всех приглашают в ресторан… Собственно, рестораном и закончилась для нас киевская часть русской политики.
Синедрион
Отец Леонид ожидал вызова к архиерею на первом этаже епархиального управления. Стоял он возле самого входа в двухэтажное здание у распахнутой настежь входной двери, на сквознячке. Разгорался жаркий южный день середины лета. Ночью прошел ливень с грозой, и пока с утра еще тянуло редкой в это время года прохладой. Но день обещал быть жарким и душным.

Текли томительные минуты ожидания, владыка как будто проверял характер опального батюшки на прочность. Отец Леонид в который раз с тоской поглядел на лестницу, ведущую в приемный покой архиерея, кабинет секретаря епархии и в большую просторную комнату, где проводились епархиальные заседания. Только конвоя по бокам не хватает, – с горькой иронией подумал он.

На лестнице послышались шаги. Это спускался секретарь епархии. Секретарь был молод, моложе отца Леонида. Но его невысокая кряжистая и широкая, как у какого-то сказочного гнома фигура, весьма уверенно стояла на земле. Она как бы говорила: своего на этом свете я не упущу. Странно не вязалась эта фигура с утонченным и бледным от постоянного сидения в кабинете «интеллигентным» лицом и светло-голубыми, осторожно заглядывающими в душу глазами. Однако, сейчас секретарь старательно прятал взгляд от отца Леонида.

– Пойдемте, батюшка, – не очень дружелюбно буркнул он.

Ишь, отъелся – раздраженно подумал отец Леонид. И тут же спохватился, вспомнилась последняя беседа с духовником, вчера вечером. Он просил молитв и совета, как вести себя перед архиерейским собранием. Архимандрит Илларион обещал помолиться и дал один совет. По возможности молиться самому.

Лучше всего, творить Иисусову молитву и ни в коем случае не поддаваться страстям. Никого не осуждать, быть спокойным и доброжелательным. На вопросы по крайней необходимости отвечать: «да-да, или нет-нет». Держать в сердце пример, поданный Господом нашим – как Он стоял пред судилищем, пред синедрионом.

Поднимаясь по лестнице, отец Леонид услышал голос архиерея. Владыка что-то читал, громко и раздельно. Слышно было очень хорошо, из-за жары все двери были раскрыты. До слуха отца Леонида долетели слова:

– …Серьезной проблемой остается так называемое младостарчество – явление, связанное не с возрастом священнослужителя, а с отсутствием у него трезвого и мудрого подхода к духовнической практике.

– Вот, например, деятельность священника нашей епархии отца Леонида… – Голос владыки звучал теперь менее уверенно, видимо это он уже не зачитывал, а говорил от себя. – …Этот батюшка создал вокруг себя самочинное сборище, так называемую Библиотеку, где за чаепитием постоянно критикуется священноначалие и сеется смута и разлад среди верующих…

На этих словах секретарь вместе с отцом Леонидом вошли в просторную комнату, где за длинным столом сидело с десяток священников. Во главе стола под иконой Спасителя восседал сам владыка. Повисла пауза. Владыка задумчиво разглядывал какой-то листок с мелко отпечатанным текстом (видимо, послание патриарха). Остальные присутствующие старались не смотреть в сторону опального батюшки.

Отец Леонид пытался выглядеть как можно спокойнее, он творил Иисусову молитву. Но мысли непроизвольно вторгались в сознание, проносясь параллельно со словами молитвы. И все же молитва не давала уму воспарить в мечтательность, вызвать ненужные страхи, или наоборот, раздражение и гнев. Стесненный ум работал, как глаз птицы – все подмечал, но глубоко не анализировал.

Отец Леонид с ходу заметил, что священники собраны наспех, сумбурно. Почти все они люди епископа, за исключением нескольких, которых он считал своими. Епископ поднял на отца Леонида свой тяжелый, уставший взгляд и с болезненной гримасой на лице спросил:

– Вы слышали, что я читал, батюшка?

– Да, – коротко ответил отец Леонид.

– И Вам нечего сказать?

Отец Леонид промолчал. Тогда архиерей сделал знак рукой. Поднялся молоденький розовощекий батюшка.

Отец Василий – вспомнил отец Леонид.

А привел его в Библиотеку не кто иной, как отец Геннадий. Мол, свой человек, пусть посидит, послушает. Свой человек и сдал все наше собрание епископу.

Отец Василий бросил испуганный взгляд на отца Леонида и, потупив очи долу сказал, мешая украинские слова и русские:

– Отэц Леонид у своей Библиотеке казав, шо не треба слухать епископа.

Ложь! Никогда я ничего подобного не говорил, – вспыхнуло в уме отца Леонида… и погасло. Отец Леонид продолжил невозмутимо творить Иисусову молитву.

А епископ, тем временем, обратился к молоденькому батюшке, и в голосе его прозвучала отческая теплота:

– Ну и как он казав? Расскажите-ка нам, не бойтесь.

Запинаясь, отец Василий начал свой рассказ. Мол, собрал как-то отец Леонид в своей Библиотеке батюшек, недовольных архиереем. И решили они все вместе ехать в соседнюю епархию жаловаться тамошнему владыке, члену Священного Синода. Мол, не дают развернуться, кидают с прихода на приход, нет миссионерской деятельности, душится всякая инициатива, на ключевые места ставятся «свои люди» (земляки епископа), а местные батюшки оттираются… и так далее.

Претензий и жалоб накопилось много. Но пожаловаться не пришлось. И все стараниями отца Василия. В этот же день о заговоре против архиерея стало известно самому архиерею. Поездка потеряла смысл.

Закончив рассказ, отец Василий сел, отирая пот со лба.

– Вам есть что сказать? – обратился к отцу Леониду епископ.

Отец Леонид промолчал.

Тогда встал следующий батюшка. Потом еще один. И еще один. Все они произносили краткие обвинительные речи, вспоминали, где и что отец Леонид сказал что-то против архиерея или нарушил церковную дисциплину.

Было и обвинение в небрежении церковной соборностью. То есть, делает все отец Леонид как-то слишком своевольно, не посоветовавшись с Соборным разумом Церкви и не испросив благословления. Еще в епархии бывает крайне редко. Живет непонятной, отдельной от церковной полноты жизнью.

Опальный батюшка слушал обвинения в свой адрес вполуха. Он продолжал творить Иисусову молитву.

И вот встал важный иеромонах с ухоженной вороной бородой. Звали иеромонаха отец Иоанн. Он был одним из ближайших людей епископа. И заговорил он, ни много ни мало, о мироточении иконы святого Царя-Страстотерпца Николая Второго. У отца Леонида сразу потемнело в глазах. Молитва сбилась. Сердце сжалось от холода, а потом закипело от негодования.

Отец Иоанн замахнулся на святая святых! Ничуть не смущаясь, заявил, что не было никакого мироточения иконы Царя. Опальный батюшка разыграл фарс для поднятия своей популярности. А народ наш после времен безбожных и атеистических падок теперь на всякие там чудеса.

Как не было мироточения иконы?! – захотелось закричать отцу Леониду. – А свидетели, а их подписи, это что, ничего не значит?!

Епископ словно почувствовал изменившееся внутреннее состояние отца Леонида, его мысленный крик. Он пристально на него посмотрел, и взгляд его как бы говорил: ну давай, не молчи, выскажись, а мы запишем. Но отец Леонид промолчал. Он словно окаменел, окаменело его тело, окаменели чувства. Иссякла молитва, и одна страшная мысль пронзила сознание; погасив собой яркий солнечный день за окном, горящий золотым огнем купол Храма:

Да они же все здесь безбожники, да у них же нет ничего святого! И посему готовься к самому наихудшему…

Тут же последовал следующий удар. Встал отец Александр, которого он считал своим. С трудом выдавливая из себя слова, отец Александр стал жаловаться на то, что у него отец Леонид забирает требы. Жадный, значит. Своих треб ему мало, он чужие гребет.

Да как он может, да это чудовищная, мелочная и от того вдвойне подлая ложь! – кричало все в отце Леониде.

Один раз я хоронил на твоей территории свою собственную тещу, твою прихожанку. Ну, так это была моя теща! Я ее исповедовал и причащал перед смертью, и последняя воля умирающей была, чтобы я ее отпел. Я! А ты бегал все вокруг, все свои услуги предлагал… И так все теперь перевернуть с ног на голову!

– Отец Александр, ты сошел с ума, – вырвалось из груди отца Леонида, почти помимо его воли.

Отец Александр запнулся и сел, не закончив мысли. Но еще не успел он облегченно вздохнуть, сев, как в дверях возник староста кафедрального собора. Вместе с секретарем епархии.

– Вы, кажется, что-то хотели нам сказать, Сергей Петрович? – спросил его епископ.

– Да, владыка, – живо откликнулся староста храма и поддался корпусом вперед. – Несколько месяцев назад отец Леонид в личной беседе со мной назвал Вас бичом. Да, так и сказал: был у нас раньше, до Вас, хороший епископ, а теперь бич какой-то.

– То есть, бомж, – уточнил епископ. – Очень интересно. Что скажете на это, батюшка?

Отец Леонид стремительно терял самообладание. Кровь бросилась ему в голову. Еще секунда, и он сорвется на крик, скажет что-то колкое в адрес архиерея и собрания. А потом покинет епархиальное управление и никогда больше не вернется. И прочь, прочь из епархии в леса, в скит!

– Я не понимаю, что здесь делает мирянин? – Последним усилием воли отец Леонид убрал из своего голоса все эмоциональные нотки, голос стал ледяным, безжизненным.

– И как он смеет так нагло лгать на священнослужителя? Это наглая ложь! Я вообще не понимаю, к чему весь этот спектакль, владыка? Я здесь как подсудимый, или как брат во Христе?

– Конечно, конечно, как брат во Христе, – изрек епископ самым благожелательным тоном, а сам извлек из ящика стола какую-то бумажку. Весь вид архиерея как бы говорил, давай-давай, не молчи. А мы все зафиксируем. И отец Леонид действительно решил высказать все, что он думает по поводу «папистских и иезуитских» методов правления епископа. И вдруг перед его мысленным оком предстало лицо архимандрита Иллариона, вспомнились его наставления: не поддаваться на страсти, а на все вопросы отвечать «да-да, нет-нет».

А потом в голову очень простая мысль пришла – владыке нужен компромат на него. Наверняка готова бумага о его непослушании и неподчинении, и в ней, скорее всего, подписались все здесь присутствующие духовные лица. Осталось запротоколировать сам факт непослушания. Вот почему и пытаются его вывести из себя, чтобы он чего лишнего наговорил...

– Если я вам брат во Христе, тогда мне больше нечего сказать, – голос отца Леонида остался ледяным.

Епископ был разочарован. Он велел ожидать решения своей участи внизу, во дворе. Отец Леонид спустился вниз, вышел во двор и сел на скамеечку. На душе теперь было на удивление спокойно.

Лишат ли его прихода и перебросят в место «где Макар телят не пас», или вообще запретят служить, или еще что-то – сейчас ему было все равно. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль самому подать за штат, а потом перейти в другую епархию. Но и она погасла. Отец Леонид решил во всем положиться на Волю Божью. Он достал из бокового кармана подрясника четки и принялся заново творить Иисусову молитву.

И Бог судил по-своему. Через час отец Леонид вместе с секретарем епархии и несколькими особо приближенными к архиерею лицами ехал к себе на приход. План был прост – раз не удалось выявить непослушание отца Леонида на месте, надо, значит, проверить, что делается у него в храме. И если что-то не так, можно будет как-то опального батюшку наказать.

Приехав на место, обследовали чуть ли ни каждый метр храма. Важный иеромонах Иоанн даже дотошно изучил икону Святого Царя. Видимо, искал в ней какой-то тайник, скрытый механизм, источающий миро.

Наконец, крамола была найдена. В алтаре, на Антиминсе были обнаружены крошки от Святых Даров. «Это что ж получается: недолжное отношение, непочтительное отношение к Святая Святых, Телу Христову! Вот Вам и налицо скрытый антиклерикальный модернизм отца Леонида».

– Все, батюшка, – сказал повеселевший секретарь, – готовьтесь к снятию с прихода.

– На все Воля Божья, – ответил отец Леонид и сам подивился своему спокойствию.

Секретарь тут же вышел на улицу доложить по сотовой связи о крамоле епископу. Епископ должен был подъехать с минуты на минуту, но все что-то никак не ехал.

Прошло полчаса, час, наконец, в церковь влетел владыка. Весь мокрый от пота и, похоже, чем-то встревоженный. Войдя в алтарь, он тут же потребовал пишущую ручку.

– Владыка, крошки на Антиминсе, – осторожно напомнил секретарь.

– А-а-а, – отмахнулся епископ, – аккуратнее надо быть, батюшка.

И владыка, не говоря больше ни слова, поставил на этом самом Антиминсе свою залихватскую подпись.

– Служите, батюшка, – бросил он отцу Леониду и вышел из храма. Вслед за ним вышла его свита.

Хлопнули дверцы машин, раздался гул моторов. Потом все стихло. Отец Леонид остался один на один со звенящей в ушах тишиной. Ни звука, ни движения, ни дуновения ветерка.

Уж не приснилось ли мне все это – подумал отец Леонид.
Вот и вся политика
Полковник в отставке Нефедов Николай Константинович возглавил городское отделение «Русского Союза» где-то в середине лета. Михаил как раз заканчивал верстать третий номер «Новороссийского Вестника». Журнал по-прежнему был черно-белый. Несмотря на все заверения по поводу Русского медиа-холдинга, средства на журнал выделялись мизерные. Партия, мол, испытывает временные финансовые трудности. Украинские власти «перекрывают кислород», насылают, словно саранчу, бесчисленные орды «налоговиков» на предприятия, принадлежащие Соловьеву.

И все же, несмотря на внутрипартийный финансовый кризис, журнал становился все толще и толще. Увеличивалось число пишущей братии, статьи становились все объемнее, а аналитический анализ глубже. Журнал приобретал все большую популярность в узкой, но довольно активной и мыслящей политической, церковной и околоцерковной среде.

Не обходилось и без критики. Журнал критиковали (и вполне обоснованно) за тематическую эклектичность. Да, «Новороссийский Вестник» был пестрым и немного хаотичным: Лимонов и Дугин, Кара-Мурза и Назаров, Кураев и Душенов, идеи итальянского фашизма и православная эсхатология, исламский фундаментализм и христианская государственность – все находило свое место на страницах журнала.

Подборкой материала занимался лично Михаил, и в итоге журнал, по едкому замечанию Сергея, напоминал вывернутую наизнанку хаотично-целеустремленную душу главного редактора.

Тематическая непредсказуемость журнала не очень нравилась киевскому руководству. Им хотелось, чтобы было проще, понятнее, как рейсшина, как магистральная прямая партии. Увы, не в восторге от журнала был и наш интеллектуал Сергей:

Журнал не решает общеполитических задач «Русского Союза»; вместо того чтобы объединять всех под знаменем общего дела, создает вокруг себя «небольшую тусовку жаждущих печататься графоманов». И вообще, это несерьезно. Журнал нужен Михаилу, чтобы пиарить себя, любимого...

Вокруг Сергея сложился свой круг людей, любителей политтехнологий и масштабных проектов. Долгими «кофеиновыми» ночами рождались головокружительные идеи, от массового незаметного привлечения к «русскому делу» самых широких масс под видом, например, посадки деревьев, до создания автономного поселения. Чего-то среднего между эко-поселением и православной общиной.

Постепенно давал о себе знать и третий круг лиц – люди отца Леонида, монархисты. Ярые сторонники правой идеи (Православие, Самодержавие, Народность), борцы с коммунизмом в любых его проявлениях, романтики дореволюционной «золотой» России. А тут так совпало: Библиотека, журнал, Михаил, разговоры об общем деле. Сам Бог велел примкнуть к этому делу в рядах «Русского Союза».

Вот только стало ли дело общим?

Каждый видел спасение Русского Мира по-своему; одни – в прорыве либеральной информационной блокады, другие – в разработке политтехнологий, что неким чудесным образом всех объединят воедино, третьи – в немедленном воцерковлении всех русских и в приходе русского царя, четвертые – в социализме с «русским лицом», пятые – в спасении русского языка. Общее дело распадалось на клубы по интересам. «Русский Союз» трещал по швам… И вот тут-то, словно из небытия, и возникает полковник Нефедов, сам, без Санчо Пансы, своего верного оруженосца.

Кажется, это была идея Сергея – привести старого знакомого, под руководством которого когда-то начинали спасение Русского Мира. Он и старше нас, и человек военный, полковник как-никак, ну, а что было тогда плохого, уже успело позабыться.

Я, Михаил и Партайгеноссе испытали даже волну ностальгии, когда Нефедов появился в «Русском Союзе». Он почти не изменился. Был так же худощав, те же бегающие черные глаза на смуглом южном лице, нервные движения руками. Тот же стиль разговора, та же эмоциональность. Все то же самое, ну, разве что, седины в волосах добавилось.

Полковник принес печальную весть. С полгода назад в автомобильной катастрофе трагически погиб генерал разведки в отставке Поляков Александр Григорьевич. Он возвращался из Москвы после удачных переговоров. Вот-вот должна была расправить свои крылья «Русь». Увы, вражеская стрела попала прямо в сердце.

Мы сочувственно покивали головами. Мне и Максиму стало стыдно за наши нелепые подозрения в связях генерала с СБУ. Михаил обещал молиться за раба Божия Александра…

По задумке Сергея, полковник, став председателем «Русского Союза», должен был, подобно монарху, воспарить над всеми нашими внутрифракционными разнобойчиками и всех нас помирить. Киевское руководство ничего не имело против. Спустя две недели, в необычайно знойный день полковник стал председателем «Русского Союза».

– Будем работать, – сказал он, отирая пот со лба. – У меня все просто, по-военному, без плетеных словес. Дисциплина превыше всего. Одно общее дело делаем… Журнал? Пусть будет журнал! Митинг? Митинг. Какая-нибудь акция, внедряем. Церковное мероприятие – вперед!.. Главное, не ссориться, – Нефедов сделал широкий жест рукой, словно очерчивая магический круг в воздухе. – Одно дело делаем, – повторил он.

И дело, вроде как, началось, да только шло оно совсем недолго. И было не столь уж и общим. Люди отца Леонида отнеслись к Нефедову холодно. Они заподозрили в нем человека мирского, почти неверующего и вдобавок разделяющего левые идеи, сочувственно относящегося к большевистским вождям. (Полковник имел неосторожность в присутствии людей отца Леонида высказать свои симпатии по поводу Сталина). Люди отца Леонида почти прекратили появляться в штабе (разве что за новыми номерами журнала заходили).

Само же «дело», призванное по замыслу Нефедова «объединить всех», заключалось в бестолковой суете по поводу поиска нового офиса партии. Увы. Побегали, пошумели, поделали деловой вид, и уже через месяц опять распались на клубы по интересам.

Кто-то занялся детальным изучением русской и церковной истории эпохи смут и расколов для нового номера «Новороссийского Вестника». Кто-то вдруг с партийного строительства переключился на строительство яхт. Кто-то встал на защиту отца Леонида, на которого восстал «яко рыкающий лев» князь Церкви в лице архиерея. А в штабе партии, тем временем, стали появляться странные люди, похожие на суетливых завхозов.

Первым появился пожилой, седовласый и представительный человек, чем-то смахивающий на важного грифа. Появился он как раз в то время, когда мы носились с поиском офиса. Представился старым приятелем полковника и директором какого-то там предприятия (название предприятия и род его деятельности сразу же вылетели из головы).

Предложил помещение под офис – целое здание! Аккуратное с виду, небольшое, двухэтажное, в центре города (пять минут ходьбы от Библиотеки!) – сказка. Однако изнутри все выглядело совсем не сказочно. В здании был отключен свет, телефон и водопровод. За неуплату. Причем сумма долга была астрономической. Требовалось этот огромный долг погасить и спокойно себе вселяться.

Полковник и человек, похожий на грифа, уже почти что ударили по рукам. Полковник даже обежал вокруг здания, присматривая место, куда можно будет воткнуть флаг партии. Но сумма долга оказалась для партии неподъемной. Киевское руководство на сей счет сообщило, что дешевле приобрести однокомнатную квартиру под офис, чем такой долг оплатить. Идея с переездом была благополучно похоронена. Седовласый и представительный директор «не пойми какого предприятия» временно пропал.

Прошел месяц. За окном был самый конец августа, измотавшая всех жара, наконец-то, спала. Стояли теплые и солнечные безветренные дни, «бархатный сезон». У редколлегии журнала пробуждались новые творческие силы. В штабе партии царило оживление, мирное и тихое, как погода за окном. Однако творческое оживление захватило, как выяснилось, не только нас.

В один из дней конца августа в офисе партии внезапно появился наш старый седовласый знакомый, похожий на грифа. И появился не один, а с еще несколькими представительными (и не очень) дядечками. Дядечки представились соратниками полковника по «Общевойсковому Союзу», компартии, соцпартии, аграрной партии и вообще по борьбе за права трудящихся.

И потекли рекой предложения и проекты, от закупки учебников для русских школ до закупки и продажи зерна. А потом потекли партийные денежки, в карман к Нефедову и далее в неизвестном направлении.

Все это изрядно нервировало Михаила, нервировал постоянный шум в офисе, нервировала пустая трата денег (а Михаил, как выяснилось, считать их умел). Михаил нервничал все больше и больше, обзывал пришлых соратников полковника завхозами и все чаще и чаще ругался с Сергеем. Мол, глупой была твоя затея с полковником. Вместо партийного единства получили каких-то сумасшедших завхозов, проходимцев, имеющих к русской идее такое же отношение, как мы к освободительному движению в Анголе.

Сергей нервничал, кричал, пил кофе, принимал успокоительные таблетки и доказывал Михаилу одну простую истину – он беспринципный эгоист, гнилой интеллигент, «пиарщик», ничем, кроме своего журнала, не интересующийся. А они, то есть, завхозы, они и есть народ, который надо правильно организовать и направить. А для этого надо уметь их выслушать, дать им реализоваться, а потом грамотно подключить их к русскому делу.

Пока они спорили, завхозы договорились до идеи продажи БТРов.

– Дело известное, – утвердительно сказал один из них, представившийся в день нашего знакомства «аграрием».

Аграрий стал рассказывать, как он продал несколько БТРов в Чечню, в первую чеченскую компанию. И как с ним на связь чуть ли не Бараев выходил… Лица наши вытягивались все больше и больше. Наконец Михаил не выдержал:

– Что Вы несете?! – прокричал он тонким срывающимся голосом, – какие БТРы, какая Чечня, какой Бараев! Да, Вы вообще, русский человек?!

– Да я… это ж… это ж было тогда, в 90-е… это, другая ситуация, – аграрий взмахнул своими коротенькими ручками на упитанном коротком теле, густо покраснел. Понял, видимо, что палку перегнул. А Михаил уже ринулся в атаку. В правой руке он держал свернутый в трубочку третий номер «Новороссийского Вестника». Размахивал им как мечом.

– Вы продавали БТРы, из которых потом стреляли в наших русских солдат. Совсем еще, кстати, мальчишек. И лилась русская кровь. И русские слезы, да, у этих солдат были еще матери, которые не дождались своих сыновей. Ибо их сыновей расстреляли с того самого БТРа проданного Вами боевикам… И вообще, – Михаил перевел дух и закончил свою гневную тираду, – я больше не желаю участвовать во все этой клоунаде!

Михаил демонстративно покинул офис партии. Повисла неловкая растерянная тишина. Побледневший полковник мучительно всплеснул руками, словно спикер Верховной Рады пред отставкой, и скороговоркой проговорил:

– Не надо, не надо ссориться. Не надо. Одно же дело делаем, в самом деле. Одно. – Полковник сморщился как от зубной боли и обратился к аграрию, – Петр Петрович, но это ты совсем перегнул палку, совсем.

Но, похоже, палка уже не перегнулась, она переломилась. Партийный механизм полностью сошел с колес и помчался под откос. Михаил, временно, перенес верстку журнала в Библиотеку. Так в Библиотеке узнали все: и про нашествие на партию завхозов и про БТРы. Возмущение у людей отца Леонида было не меньшее, чем в те времена, когда епископ не благословил противостоять визиту римского папы.

«Вместо русского дела служение мамоне. Сплошное предпринимательство. Где гарантия, что эти люди всю русскую идею за тридцать сребреников не продадут?.. Они же духовно нездоровые личности. У них же замашки мелких коммунистических парторгов…»

Люди отца Леонида слали гневные депеши в Киев, звонили, ездили, просили переизбрать полковника. Ради сохранения «Русского Союза» в нашем городе. Подобрали и кандидатуру, что, по мысли людей отца Леонида, должна была прийти на смену полковнику. Это был человек, стоящий у самого основания Библиотеки, как бы негласная правая рука отца Леонида в миссионерском центре, хозяйственная часть этого центра. Вел он себя пока очень неприметно, однако и на «серого кардинала» явно не тянул.

Звали кандидата в председатели «Русского Союза» Владислав, или, если с уважением, Владислав Иванович. Внешность Владислав Иванович имел самую заурядную: худощав, жилист, лет около сорока. Лицо маленькое, красное, глаза карие, немного бегающие.

Владислав пришел в Церковь после длительного пребывания у баптистов. Это наложило определенный отпечаток на личность. Владислав Иванович был непробиваемо рассудочен и рационален. И очень любил Священное Писание, часто цитировал его (прямо как баптистский пастор).

Владислав Иванович любил порядок и точное следование «инструкциям свыше». Все церковные предписания и правила он, по возможности, старался выполнять со всей тщательностью и скрупулезностью. А еще он любил (и это для нас была самая удивительная любовь) часами изучать нудную, банальную бюрократическую документацию. Он читал протокол какого-нибудь заседания с упоением, как поэму, как увлекательный роман.

Однако и полковник был не лыком шит, дружил с документацией не меньше, чем Владислав Иванович. Но здесь сказывались больше не любовь к документу, а банальная военная дисциплина, сила привычки. Начальство сказало: такой-то и такой-то отчет прислать, разбейся в лепешку, но вышли. И полковник все делал вовремя и в срок.

Раз в месяц он ездил в Киев и был там пред киевским начальством сама любезность и галантность:

– … Так точно, Александр Васильевич. Сделаем, Александр Васильевич. Согласен, надо именно в этом плане усилить работу… Уже делаем, Александр Васильевич…

При этом полковник умел весьма цветасто обставить положение дел в нашей многострадальной организации. Мог без всякого вранья и подтасовки фактов дать именно такую картинку, какую хочет видеть начальство.

Киевское руководство едва ли не влюбилось в Нефедова. И менять его на какого-то там невзрачного Владислава Ивановича совсем не собиралось. Но в партии был разброд и шатание, и волей-неволей пришлось на конец октября назначить большое собрание.

И собрание состоялось. Кого на нем только не было; помимо представителей «Русского Союза», пригласили еще «пушкинистов», вместе с незабвенной «большевичкой» Лерой Матвеевной, были и представители «Общевойскового Союза» (полковник обеспечил себе поддержку), а среди них – наш старый знакомый Санчо Панса.

Уже перед самым началом собрания появились люди отца Леонида. Олег, что когда-то боролся с самим магом Казиновским, гордо нес невиданный доселе в нашей партии огромный стяг. Знамя приковало внимание присутствующих чуть ли не мгновенно – белое вверху, желтое, огненно-солнечное посредине и черное снизу. Непривычно расположенные яркие цвета флага – то есть ими, этими своими цветами как бы само полотнище заявляло: я флаг монархический и черносотенный, а знамя красное и на дух не выношу…

Партайгеноссе, сидящий рядом со мной, подтвердил, что флаг, который внесли люди отца Леонида, есть официальный и монархический. Более того, таким именно флагом пользовался и «Союз Русского Народа». Тот самый, который враги России окрестят «Черной Сотней».

По залу прокатилась волна возмущенных возгласов: «Что это за флаг?! Что это такое?! Зачем нам монархическая пропаганда? Мы не монархисты, разве за это наши отцы кровь проливали. Кому эта монархическая пропаганда нужна?!» Возмущалась добрая половина собравшихся. Среди них я заметил и представительного дядечку, похожего на грифа. Ну а громче всех визжала, конечно же, Лера Матвеевна.

– Начинается, – шепнул мне на ухо Максим.

Люди отца Леонида в долгу не остались. Олег громким и официальным тоном потребовал немедленно убрать портрет Ленина, который, оказывается, висел себе тихонечко в самой задней части небольшой сцены Дома Ветеранов, где и происходило собрание.

– Убрать могильщика России, – поддержал Олега Андрей и яростно блеснул своими грустными семитскими глазами.

– Сам ты могильщик, – пророкотал ему в ответ бас Санчо Панса.

Вперед выдвинулся какой-то маленький лысый человек. Смешно подпрыгнув и всплеснув руками, он прокричал:

– Ленин – спаситель России! Он спас Россию от либерального Февраля. Понятно?! Могильщик России – Ваш царь! Понятно?!

– Что?! – В один голос вскричали люди отца Леонида и стали стеной надвигаться на маленького лысого человечка.

Неизвестно, чем бы все кончилось (может быть и нормальной «депутатской» потасовкой), но тут появилось киевское начальство вместе с полковником. Полковник попросил тишины. Попросил раз, попросил два. И лишь на третий раз, когда он уже очень громко попросил тишины, разбушевавшееся собрание кое-как угомонилось. Тут же выступил Соловьев, сказал, что никак не может взять в толк, почему мы в русскоговорящем городе не можем помириться и организовать, наконец, нормальное движение. «Почему?!» Вопрос повис в воздухе.

Собрание шло до позднего вечера. Оно было сумбурным и практически не отложилось в памяти, собственно, все свелось к многочасовому голосованию и постоянным взаимным упрекам и претензиям.

Еще перед собранием со мною и Партайгеноссе беседовал наш интеллектуал Сергей. Убедительно просил поддержать полковника. И убедил. Действительно, Владислав Иванович лошадка темная – сухой и жесткий ортодокс, бюрократ. Как он будет председательствовать? Страшно и представить. А полковник все же наш, известный человек. Его характер и привычки изучены.

– Завхозов приструним, – пообещал нам Сергей. Мол, на сей счет есть уже договоренность с полковником.

Подобную беседу Сергей провел и с Михаилом. Разве что еще пообещал помочь с версткой журнала (как раз верстался первый цветной номер). И вроде бы как Михаил нехотя согласился с аргументами Сергея. Но далее произошло следующее: началось голосование, голосовали за полковника и за Владислава Ивановича. И полковнику не хватило всего одного голоса. И голосом этим стал, по иронии судьбы, не кто иной как Михаил. Он сперва воздержался, потом голосовал за кандидата от Библиотеки, потом опять воздержался. И вот тут-то руководство и показало нам, что такое «управляемая демократия». Голосовали еще и еще, до одури. Однако результат оставался прежним.

Наконец кто-то не выдержал и покинул зал. У полковника оказалось на два голоса больше. Тут же Соловьев с радостью всем сообщил, что волеизъявлением «большинства» председателем остается Нефедов.

Люди отца Леонида уходили в гробовом «протестном» молчании. Выносили монархический флаг. И как только флаг вынесли с наших «большевиков» как заклятие сняли. Толпа кинулась поздравлять полковника с победой. Однако по растерянному лицу полковника было видно, что победа эта весьма и весьма спорная.

– Вот и вся политика, – сказал мне Партайгеноссе, – покричали, пошумели и еще больше возненавидели друг друга. Нет в нашем городе организованного русского движения. – Партайгеноссе вздохнул, – идем, что ли, на улицу.

Вышли на улицу. Люди отца Леонида исчезли бесследно. Исчез и Михаил. На душе мучительная неудовлетворенность собранием и вообще всем происходящим, опустошенность на душе. Русский Мир разделился не только вовне, он еще разделился и внутри меня. Двоятся мысли, двоятся чувства. Одним симпатизируешь идеологически, к другим сугубо человеческая симпатия.

Несмотря ни на что, остается теплое чувство к полковнику, полковника жалко. Но еще более обидно за монархическую идею, больно было слушать обвинения в адрес Царя-Страстотерпца, как бы он ни правил, но взгляд его глаз я не забуду никогда.

Во время дурацкого многочасового голосования часто ловил себя на мысли, что монархисты отца Леонида абсолютно чужды киевскому руководству. Руководство не просто симпатизирует полковнику. Нет. Оно, руководство, симпатизирует вообще «левому лагерю» – даже не так – левому мироощущению. Тут ничего не поделаешь, эти люди сформировались как личности в СССР. И остаются такими, даже если яростно критикуют коммунистов. Это на всю жизнь, тут ничего не изменишь. И, похоже, здесь тупик любому нашему политическому движению.



Библиотеки больше нет!
Звенящая в ушах тишина, которую испытал потрясенный необычным исходом дела с Антиминсом отец Леонид, была весьма обманчивой. Впрочем, батюшка и не строил никаких особых иллюзий на этот счет. Он просто верил: так чудесно история с «крошками на Антиминсе» разрешилась по молитвам его духовного отца, и знал: владыка на этом не остановится.

И все же, что заставило епископа быстро расписаться на Антиминсе и уехать?

Через несколько дней отец Леонид узнал одну интересную подробность этой странной истории. Узнал он это от своего благочинного, который также был на собрании, но не произнес в присутствии отца Леонида ни слова (благочинный тайно сочувствовал опальному батюшке).

Случилось же следующее: когда батюшки, что были на «Синедрионе», толпой высыпали в епархиальный двор (а произошло это сразу после отъезда отца Леонида на приход), им на встречу попался отец Петр, молодой и немного испуганный человек, земляк епископа. Увидев необычайное скопление духовных лиц отец Петр вытаращил глаза:

– Шо таке? Шо трапылось? На шо вы тут все собралысь? А?! Святы отцы!

Отец Олег, большой любитель пошутить, многозначительно возвел очи в белесое небо:

– О, брат, тебе не понять, – сказал он загадочным голосом. – Слишком, слишком высокие церковные сферы здесь задействованы.

Отец Петр открыл было рот, желая уточнить, о каких именно сферах идет речь. Но, испугавшись своего же вопроса, промолчал. Потоптался еще минут пять возле батюшек, жадно вслушиваясь. Однако ничего интересного не услышал. Духовные лица жаловались на жару, говорить же о загадочных церковных сферах явно не собирались.

Отец Петр вздохнул и направился на прием к владыке. Где и доложил о «высоких церковных сферах». Епископ воспринял шутку всерьез. Кто его знает, этого отца Леонида. И если он архиерею, члену Священного Синода жаловаться пытался, мало ли что еще удумает…

Тут, возможно, и вспомнился неподписанный Антиминс. Владыка все как-то не торопился ставить свою подпись, словно она, эта подпись, неким магическим образом переведет опального батюшку в разряд «своих». А тут вот вспомнилось. И епископ, скорее всего, решил не рисковать – опального батюшку пока не трогать, а вот подпись поставить, мало ли что.

Отца Леонида оставили в покое, а вот в Библиотеке спустя некоторое время произошел один неприятный инцидент. В один из тихих теплых деньков конца августа, как раз когда «завхозы» наводнили наш многострадальный штаб, в Библиотеке появился редкий в последнее время гость – Витамин.

И все б ничего, да только был Витамин изрядно пьяный. И необычайно болтливый. Поначалу он попытался завести неоконченный еще с прошлого года спор с Андреем по поводу арийской символики православных куполов. Увы, Андрей только холодно блеснул своими грустными семитскими глазами и посоветовал Витамину никогда больше не появляться в Библиотеке в таком виде.

– Ах, так! – взвился Витамин, – какие мы здесь святоши, блин. Дак я, блин, больше и не приду сюда никогда. Хотите знать, почему? – Ответом Витамину было ледяное молчание. Витамин пьяно качнулся, и неопределенно махнув рукой, надрывно прокричал:

– Потому что Библиотеки вашей больше нет, нет больше Библиотеки! Вот так, святоши…

Витамин разразился злой и сумбурной речью, не лишенной впрочем, и правдивых нот. Действительно, как миссионерский центр, детище отца Леонида почти престало существовать. А это собственно и есть то, что народ Библиотекой назвал.

Ушли в прошлое семинары и богословские чаепития, стало почему-то не до миссионерства. Постепенно, незаметно вся энергия Библиотеки перетекла в разговоры о «таком-сяком епархиальном начальстве», «папистских и иезуитских методах управления епархией», или, об «униатском духе среди любимчиков епископа». Сам отец Леонид, как мог, пресекал подобные темы, но они отчего-то возникали с еще большей силой. А уж после «Синедриона» только об этом и говорили. А тут еще и политическая струя добавилась. А с ней пришла подозрительность – «уж не засланный ли ты казачок из епархии, как так не был, не был тут, взял, да появился…» Здесь Витамин попал в точку. А вот дальше его идеологически понесло:

– … Все ваше противостояние с епископом, все это из разряда перманентных революций. Вся ваша общественная и политическая активность – гордыня. Ах, мы не такие как все. Избранные. Одним словом сплошной жидовский дух. И вообще, есть большое подозрение, что большинство из присутствующих здесь, мягко говоря, маланцы.

На этой ядовитой ноте Витамин гордо покинул Библиотеку.

***

Через три с небольшим месяца Библиотеки не стало. Отец Леонид лишился прихода, вышел за штат и перешел в другую епархию. В ту самую, где монархические и патриотические идеи приветствовались. И где сам владыка особо почитал Святых Царственных Страстотерпцев убиенных безбожной большевистской властью.



Само же снятие отца Леонида произошло довольно буднично. Была у него на приходе одна недовольная певчая. В свое время она пыталась навязать в старосты прихода своего мужа. «Он со стройматериалами поможет, он капитальный ремонт сделает, у него вообще руки золотые».

Да вот беда, «золотые руки» в церковь почти не ходили и в Бога почти не верили. И отец Леонид от «золотых рук» отказался. А певчая затаила в своем сердце обиду на батюшку.

По мнению людей отца Леонида, именно через эту женщину и действовали епархиальные власти. Ибо, ни с того ни с сего, певчая вдруг стала распространять на приходе слухи, мол, батюшку через месяц другой снимут. И поставят другого, посговорчивее… И батюшку действительно через месяц сняли.

О дне своего снятия отец Леонид узнал недели за две. От своего благочинного. Снятие свое он принял как неизбежное, как Волю Божью. А вот две недели дали ему пространство для «последнего маневра». Отец Леонид поехал в соседнюю епархию, (ту самую, где монархические идеи приветствовались), и окончательно договорился с тамошним архиереем о своем переходе к нему.

Сам день снятия прошел довольно спокойно. Пока шла полуторачасовая опись имущества люди отца Леонида читали Иисусову Молитву. Все разом, едиными устами. Как когда-то возле театра, в котором шли сеансы мага Казиновского.

Ну а на следующий день пришлось слегка блокировать приемную епископа, и это, пожалуй, единственный небольшой инцидент. А возник он лишь потому, что владыка никак не хотел отпускать отца Леонида за штат. Хотя перед тем, как снять его с прихода, прилюдно обещал это сделать. Блокировка приемной епископа была последним штрихом в антиепархиальном противостоянии. Сразу после этого отец Леонид спокойно отбыл в соседнюю епархию. Библиотека закрылась.

По прошествии еще нескольких месяцев тихо закрылся журнал Михаила. Его попросту перестали финансировать. Соловьев сказал Михаилу прямо – ему заумь и геополитика не нужны. Ему нужна прямая линия партии, ему нужна борьба. Например, разбил палатку возле лужи и митингуешь, митингуешь, пока власти эту самую лужу не уберут. Вот что нужно.

«Новороссийский Вестник» скончался совсем уже буднично и незаметно. И вместе с ним умерли наши надежды на прорыв информационной блокады, на создание Русского Мира.



<< предыдущая страница   следующая страница >>